— Семья Мельтри — старая, — начал лорен Кастрин. — Но ничто не подтверждает законность наследования. Вы молоды, и без опоры Совет не примет ваших претензий. Дом Севрани готов предоставить эту опору. Мы знаем, как защищать своих. Мы умеем побеждать.
— Громко. Прямо. Без изящества, — отозвалась Триса, не глядя на него, только на Элориана. — А Совет, милорд Мельтри, уважает не громкость. А — вес слова. Вес правды. Мы не предлагаем меч. Мы предлагаем перо. Мы не навязываем имя. Мы готовы дать голос.
Кастрин хмыкнул:
— Перо не остановит стрелу, когда она нацелена в горло.
— А меч не спасёт, когда судьи отвернутся, — ответила она.
Элориан смотрел то на одного, то на другую. И чувствовал: ещё один шаг — и он окажется не между союзниками, а между мельничными жерновами. Выбор казался простым — но он знал: простым он был только на поверхности.
— Я благодарен обоим Домам, — сказал он, наконец. — Но я не подарок, чтобы меня передавали из рук в руки. И не товар, чтобы на меня торговались.
Триса прищурилась. Кастрин не шелохнулся.
— Я не откажусь от титула. Не откажусь и от Истока. Но я также не позволю себя сделать флагом на чьей-то башне. Если вы хотите быть союзниками — выслушайте мои условия.
— Условия? — Кастрин сжал перчатки. — Впервые слышу, чтобы юноша, у которого даже счета арестованы, диктовал условия.
— А вы впервые слышите голос рода, который по крови, по боли, по земле и по воле — вернулся.
За окнами ударил ветер. Магические лампы дрогнули. В закутке лавки вспыхнул синий свет артефакта Силены — защитная магия чувствовала напряжение.
— В таком случае, — медленно произнесла Триса, вставая, — Дом Ветерли услышит вас. Мы умеем слушать.
Кастрин не двинулся с места, но его голос стал ледяным:
— А Дом Севрани — умеет ждать. Мы тоже не ушли. Мы тоже помним. Выбирайте с умом, Элориан Мельтри.
Когда оба покинули лавку, Силена наконец выдохнула:
— Ну, теперь ты точно стал интересным.
Хейл бросил взгляд в окно:
— Интересным, может, и стал. Осталось остаться живым.
Ночь спустилась над лавкой мягко, как старое шерстяное одеяло. Но под его теплом прятались холодные шорохи.
Айлин давно спала — свернувшись клубочком у книги с картой родового леса. Лампа над её головой тускло мерцала, словно чувствовала, что разговор взрослых не должен быть громким.
На кухне, за заваренным крепким чаем, сидели Элориан, Силена, Хейл и Тивар.
— Итак, — Силена, сжав ладонью чашку, подняла бровь. — Два Дома. Два стула. Оба — с занозами. Что чувствуешь?
Элориан не сразу ответил. Смотрел на свои пальцы. На линии, которые уже знали боль и выбор.
— Севрани пугают. Ветерли — манят. Но оба… оба что-то утаивают. Я это чувствую кожей. Как если бы специя была ароматной, но чуть-чуть… горчит.
— Потому что это политика, — хмыкнул Тивар. — В ней всё горчит. Даже мёд. Особенно мёд.
Хейл молчал. Лишь перевёл взгляд с одного на другого.
— Севрани дадут щит. Ветерли — перо. Но щит тяжёл. А перо может резать не хуже меча, — продолжил Элориан. — Если честно… я не хочу выбирать. Хочу создать что-то своё.
Силена отставила чашку.
— Тогда не отвергай. Выбирай, кто будет рядом — а не над тобой. Используй предложенное, но на своих условиях. Исток — не их цель. Он твой. Но если не возьмёшь чью-то руку, однажды у тебя не останется своих пальцев, чтобы держать что-то важное.
Хейл вдруг заговорил тихо, но твёрдо:
— А я верю в тебя, милорд. Верю, что ты найдёшь третий путь. Ты уже выбрал его однажды — когда нас спас. Когда пошёл не силой и не лестью, а собой.
Элориан поднял взгляд. Его глаза блестели не от чая.
— Спасибо, — только и сказал он. — Но теперь мне нужно время. Я должен подумать. Один.
Силена кивнула. Хейл встал первым. Тивар потянулся и добавил:
— Только не забудь спать. Даже у магов есть предел, — и скрылся за дверью с ворчливым: — Особенно у юных.
Оставшись один, Элориан подошёл к окну. За стеклом — ночь. Но в ней не было страха. Лишь ожидание.
Он достал лист бумаги. Не чтобы писать. Чтобы смотреть.
На нём был герб Мельтри — полустёртый, но ещё живой. И подпись отца — уверенная, как рука, водившая его когда-то за плечо.
"Не бойся ветров, Элориан. Важнее, в какую землю ты пустишь корни."
Он прикрыл глаза. И впервые за много недель почувствовал, что выбор — не наказание, а путь. Его путь.
Той ночью Элориан не пошёл спать.
Словно застоявшийся ветер прорвался в грудную клетку, и мысли начали расставлять вещи по местам. Он долго сидел за письменным столом в лавке — там, где обычно оформляли накладные и списки специй. Лист белого пергамента пах сухой мятой. Чернила — шалфеем.