«Каждому будет дано по его вере», — медленно, убежденно, без какого бы то ни было пафоса произносил Воланд Виктора Авилова, пристально всматриваясь в темнеющий перед ним зрительный зал, и вряд ли находился там хотя бы один человек, который не ощутил бы, что взгляд и слова устремлены непосредственно на него. Это была полная, абсолютная власть над залом, над всеми вместе и над каждым из зрителей в отдельности.
Критик и переводчик Наталья Шведова писала: «Что же это за роковая роль — Воланд из „Мастера и Маргариты“ Булгакова, известный также под именем Сатаны?.. Как он вяжется с несомненным светлым началом в человеческой природе актера? Демоничность Авилова обманчива, это игра, „поиск в противоположном направлении“ (слова Гамлета). Побеждать в себе дьявольское, играя Дьявола. Заставлять зрителя содрогаться от чудовищно сильного взгляда Воланда, от его холодных усмешек, от голоса, идущего из потусторонних глубин. Заставлять сомневаться и искать истину — вновь в „противоположном направлении“, то есть в светлом».
Да, именно таким путем он и шел — заставляя искать и находить светлое в темном, божественное в отрицающем Бога, торжество справедливости там, за крайним пределом земной жизни…
В одном из интервью 2004 года, отвечая на вопрос корреспондента Владимира Желтова о «Мастере и Маргарите», Виктор Авилов говорил: «Трудно определить вообще кто есть кто в булгаковском романе. Да и сам роман настолько неоднозначен!.. Когда я начал задумываться о земном бытии, понял, что у нас принято Бога представлять достаточно примитивно. Мне кажется, что над Богом есть еще Бог. И тот, Верховный Бог, вызвал однажды к себе двух лучших своих учеников и сказал им: „Вот там далеко есть планетка Земля. Ты будешь (я так примитивно объясняю) на Земле Богом. А перед тобой, ввиду того, что ты более талантливый и более одаренный, ставится более сложная задача: ты будешь на этой Земле Дьяволом“. Я серьезно занимался философией и теософией, так что на эту тему мы можем проговорить долго.
Вы знаете, мне кажется, что спектакль „Мастер и Маргарита“ в общем своем звучании получился у нас довольно светлый. Мне нравится играть Воланда. Но я не с Воланда начал. Я к Воланду пришел… И когда у меня спрашивают: „Вам не страшно было за Воланда браться?“ — я отвечаю: на одной чаше весов у меня — Воланд, на другой — Ланцелот. Он же — Георгий Победоносец. В финале первого акта у Шварца есть великолепнейший монолог, обращенный к зрителю: „Эй вы, не бойтесь! Это можно — не обижать вдов и сирот. Жалеть друг друга — тоже можно. Жалейте друг друга! Жалейте! И вы будете счастливы. Это правда, это чистая правда! Это самая чистая правда, какая есть на земле!..“».
Эта пространная цитата очень многое объясняет в «творческой лаборатории» артиста, играющего — и с нескрываемым удовольствием! — роль Воланда. Во-первых, чрезвычайно интересной представляется мысль Авилова о том, что более талантливый и одаренный из учеников Верховного Бога был назначен на Земле Дьяволом. Во-вторых, рассказ о Ланцелоте в его, авиловском понимании, очень интересно уточняет работу над образом Князя Тьмы… От противного, но все же — с необходимой долей «учета» того, что было найдено в Ланцелоте.
Критик Наталья Казьмина писала в журнале «Театральная жизнь»: «Белякович схватывает в „Мастере и Маргарите“ главное — это московский роман, изобилующий подробностями быта, топографии, атмосферы, красок, запахов и фантазий, типично московских… Он угадывает в романе и еще очень важное — это роман грозы, тут жестяные щиты, придуманные им вместо декораций, оказываются незаменимы, они гудят и шепчут, гремят и рассыпаются дробью, с их помощью совершается полет фантастической четверки над городом… Три темы романа, три его стилистических пласта — бытовой, фантастический и библейский — связаны, как веревочкой, одной сладкой Булгакову мыслью — о неразрывности вечного зла и вечного блага, о тщете и вечности человеческих усилий по переустройству мира, о вечном поражении человека и воспитании чувств в этой борьбе».
Спектакль «Мастер и Маргарита» в творчестве Театра на Юго-Западе явился своего рода знаком обновленной эстетики и углубившейся мысли. И, несомненно, он стал серьезным и абсолютно, безо всяких скидок, выигранным испытанием для Виктора Авилова. Роли подобного уровня в его актерской копилке не было ни до, ни после. Тем более что к мистике Виктор относился более чем серьезно. Галина Галкина вспоминает: «Вообще, много читал обо всех оккультных вещах. Чувствовал в себе силы, способности. Но и не очень справлялся со своей энергетикой. Поэтому много читал. Пытался понять, что это такое, откуда, почему… Согласитесь, очень интересно, хотя бы в рамках спектакля, побыть… не человеком. Особенно интересно тому, кто хотел понять в этой жизни больше, чем другие… Возможно, его „внутреннее“ соприкосновение с дьявольством Воланда… Что он хотел понять, прикасаясь к чему-то запретному? Стою над пропастью. Еще шаг и, возможно, кувыркнусь. Или я, или меня. Он хотел максимализма во всем. По-другому жить ему было просто неинтересно».
В одном из телевизионных интервью Виктор Авилов сказал с некоторой долей вызова: «Захочу — будут смеяться, захочу — будут плакать…» Преувеличения, актерской бравады в этих словах не было — он действительно мог делать со зрителями то, что хотел. И — делал…
Незадолго до смерти Авилова интервьюер израильской газеты задала ему вопрос: «…Вы ведь — буквально экстрасенс? И даже лечили людей своей энергетикой?»
Виктор ответил, засмеявшись, вероятно, от смущения: «Ну, знаете… Я этим очень интересовался, пытался практиковать, мне было интересно — есть ли это вообще или это сказки. И я понял, что да, это есть, да, это существует. Потому что у меня все это получалось. Я даже диагностировать не могу, но нескольких человек вылечил. Одну девушку за два дня избавил от наследственной экземы. Я не собирался это афишировать, заниматься широкой практикой. Я этим же самым занимаюсь на сцене — совершенно сознательно работаю с биоэнергетикой.
— Вы чувствуете, что на ваших спектаклях происходит равноценный обмен? То, что вы отдаете залу, вы получаете от зала взамен?
— Да! Бывают такие счастливые минуты! К сожалению, они не так часты, как хотелось бы».
О глазах Воланда, забыть которые невозможно, точно сказала Наталья Шведова: «Перегоревшие в адском огне». Они действительно были мертвыми и одновременно, на удивление, проницательными, мудрыми. В них словно отражалась Вечность — с ее покоем, безразличием к нашим мелким радостям и горестям, с ее знанием всего, что было, есть и будет на этой земле, под этой луной.
И — что самое странное! — эти глаза были отчетливо видны не только в небольшом зале Театра на Юго-Западе, где артисты находятся от зрителей почти на расстоянии вытянутой руки, но и в тех больших залах — на гастролях по городам России, в США, Японии, — где шел спектакль. Они завораживали, они притягивали к себе, подобно магниту, и оторваться от них было просто невозможно. Казалось, что этот Воланд появился перед нами, чтобы открыть какую-то тайну — не сладости греха, не обаяния зла и не ужаса возмездия, а другую, более глубокую и важную.
А какими поразительными, мерцающими были эти глаза, когда в начале спектакля, во время встречи с Берлиозом на Патриарших прудах, Воланд чуть приближался к авансцене и говорил спокойно и негромко: «И доказательств никаких не требуется. Все просто: в белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат», — казалось, перед нами ожила картина. Медленно появлялись откуда-то из глубины сцены две фигуры в белом: Понтий Пилат (Валерий Афанасьев) и Афраний (Алексей Ванин), и начиналось завораживающее действо, одна из величайших библейских сцен романа Михаила Булгакова. Воланд отходил в глубину сцены и наблюдал за всем происходящим, словно дирижировал какой-то одному ему слышной музыкой. И, сколько бы раз ни смотрела я этот спектакль, никогда не удавалось уловить тот момент, когда Воланд со сцены исчезал. Навеянная им сцена шла же сама по себе, но присутствие его ощущалось почти физически, хотя Воланда на сцене уже не было…