В одном из поздних интервью Виктор Авилов вспоминал: «У меня была маленькая язвочка, которая вскочила в очень неудобном месте. Я не знал, что, выходя из сердца, главная аорта делится на две, тоже большие. Одна идет прямо в желудок, а вторая — по организму… В общем, благодаря этой язвочке сердце мое стало выкачивать кровь прямо в желудок. Сначала замутило, гастроскоп мне там совали… Потом всего в крови повезли в операционную. Но о том, что я два раза умирал, я узнал только через неделю. Сердце останавливалось — нечего уже было качать. Хирург сказал: его счастье, что сердце сильное. Первый раз он мне его запустил просто ударом кулака, а второй раз я уже был подключен к каким-то электроорганам. И ничего, никаких туннелей не было… Я слабый очень был… Заморозку делать времени не было. Смотрю — колют. Потом какую-то струну в пах — боль дикая. А я весь в крови — когда гастроскоп совали, я его выдергивал. И маску надевают, я у немца спрашиваю: наркоз? Наркоз, отвечает, наркоз. Скорее, думаю, провалиться в эту яму — и начал вдыхать, вдыхать… Потом уже, через неделю, переводчик сказал, что было две клинические смерти».
Смерть в тот раз прошла мимо, хотя ее ледяное дыхание ощутили все мы, окружавшие в те дни Виктора. Сам же артист сделал вывод неожиданный, но, наверное, совершенно естественный для человека творческого. В том же интервью, отвечая на вопрос, что он пытается себе представить, когда играет смерть, применяет ли при этом систему Станиславского, Авилов ответил: «Я боюсь, что если ее в таких случаях регулярно применять, то действительно можно… остановиться. Все зависит от того, какая смерть. Такая… наиболее сильная, где экстрасенсорику включаешь, — в „Мольере“. Но я не в сердце ставлю „точку“, а ниже: если я уже двести таких самогипнозов провел — каждый по четыре-пять минут — может, действительно этим и навредил себе, кто его знает… Да вы не стесняйтесь, спрашивайте дальше, как говорится у нас в одном спектакле: смерть — вещь обыкновенная. Каждый через это проходит». А на вопрос, не боится ли он смерти, ответил: «Ну, кто ее совсем уж не боится… Побаиваюсь. А иногда даже интересно. Потому что я уже окончательно уверен в том, что дальше что-то есть — не может все так глупо быть устроено в природе. И сам этот переход из одного состояния в другое мне интересен. Я даже предполагал, чем я там займусь».
Сегодня, когда Виктора Авилова уже нет, читать эти слова страшно…
А предпоследние в его жизни гастроли тоже были со спектаклем «Мастер и Маргарита» Независимого русского театра. Жарким летом спектакль колесил по Израилю. Виктор чувствовал себя очень плохо, но продолжал играть. Играть до последнего…
Он никогда не говорил о том, насколько изменился его характер после того, как был сыгран Воланд. Вообще не очень любил говорить о каком-то влиянии роли на характер. Знаменательно то, что он ответил в неопубликованном интервью на вопрос, «в какой степени ложится Гамлет» на его характер.
«Это сложный вопрос. На него трудно ответить… Характер Гамлета? А какой у Гамлета характер? Здесь можно сказать фразой из нашего спектакля: у каждого свой Гамлет. Мой — на меня ложится. Я его играю. А может, кто-то его не принимает. У кого-то свой Гамлет…
— А вам знакомо чувство гамлетовского одиночества?
— Быва-ает…
— А свой Горацио у вас есть?
— Да нет, наверное.
— А вообще в театре друзья есть настоящие?
— Каждый как-то по-своему понимает понятие „друг“…
— Ну естественно. Поэтому я спрашиваю с точки зрения вашего понимания.
— Все мои друзья в театре, все.
— Хорошо. А враги есть в таком случае, раз все друзья?
— Враги? (Пауза.) Нет… (Пауза.) Не знаю, может быть, где-то существуют такие.
— А в работе вам важно, какие чисто человеческие отношения у вас с партнером? Это как-то что-то меняет?
— Иногда меняет.
— Может быть и неважно?
— Может быть и неважно.
— Хорошо. Тогда… существует ли факт духовного и физического истощения актера?
— Да, наверное. Но что значит у актера? Я за других не берусь говорить…
— Хорошо, у актера Авилова?
— Да, конечно, иногда хочется отдохнуть.
— У вас есть потребность остановиться?
— Отдохнуть, да».
История сохранила множество примеров того, как два крупных артиста не могли играть вместе, как недобрые чувства между партнерами приводили к гибели спектакля и т. п. Для Виктора Авилова это не имело значения — всегда выше человеческих привязанностей оставался рабочий процесс, в котором все «лишнее» отбрасывалось, выносилось за скобки конкретной работы, в которой отношения персонажей были неизмеримо выше отношений актерских. Потому что для Авилова действительно не было ничего важнее творчества.
А потребность «остановиться, оглянуться» к 1992 году, когда состоялось это интервью, у Виктора Авилова уже время от времени давала о себе знать. И вряд ли дело было в болезнях — скорее, в том адском напряжении всех своих физических и моральных сил, в котором он существовал, «торопясь успеть». При наличии друзей, единомышленников, при разросшемся круге общения он все чаще чувствовал себя одиноким, хотел спрятаться в собственную скорлупу, хотел познать в себе те еще не до конца познанные силы, которые чувствовал и… которыми мучился.
Когда думаешь о последнем десятилетии Виктора Авилова, возникает такое ощущение, что он все глубже осознавал, как много ему дано и как мало, в сущности, он использовал из своих возможностей…
Рассказывает артист Театра на Юго-Западе Виктор Борисов: «Последнее время все спешил, спешил… Хотя он и так сделал, дай бог! Любому из актеров сыграть бы половину. А он спешил, торопился… не жалел себя… дальше, дальше! И вот вдруг! Будто Боженька сказал: „Ну хватит, Вить, ты и так уже наработал…“ И забрал к себе… Ведь в актерском плане, по большому счету, наш театр был „театром Авилова“. На него ходили. Его любили. Его узнавали. Мы как-то одно время вместе ездили домой. На метро. Так с ним невозможно было ходить — все же узнают. А он к этому легко, без ажиотажа, но и без раздражения относился. И при этом оставался не „Виктор Васильевич“, а „Витек“. Витек Авилов».
В Москве продолжалась та же суетная, обычная театральная жизнь. Виктор Авилов вышел на сцену рано, слишком рано после такой тяжелой операции. Удержать его дома не было возможности — он рвался к работе, без которой не мог жить, просто не мыслил своего существования. К Воланду он вернулся чуть позже, чем к другим своим ролям, — слишком тяжелым был этот образ, хотя «легких» для Авилова не существовало: его способность затрачиваться, выкладываться на каждом спектакле давно уже вошла в легенду. Как вошла в легенду его способность обсуждать спектакль после его окончания горячо, страстно, объективно, с учетом всех мелочей, которые по той или иной причине не получились сегодня или прозвучали не так, как должны были…
Наступил девятнадцатый сезон Театра на Юго-Западе. Шла подготовка к празднованию двадцатилетнего юбилея — серьезного, волей-неволей подводящего какие-то важные итоги существования труппы. Валерий Белякович решил отметить эту дату весело — спектаклем «Сон в летнюю ночь» по Шекспиру, комедией, которую он прочитал как фарс, как пародию на фантом-оперу. Изысканные костюмы, обдуманный подбор музыки, выразительная сценография… И конечно, на сцене рядом с молодой порослью были прославленные «старики», отцы-основатели Театра на Юго-Западе.
Виктору Авилову досталась в «Сне в летнюю ночь» роль одного из работяг, репетирующих спектакль к торжественной свадьбе герцога Афинского. Ему, долговязому, с широко распахнутыми наивными голубыми глазами, была предложена роль девственницы Фисбы. Авилов был до невозможного уморительным. Слезы хохота буквально закипали в глазах, когда мы смотрели на него, такого нелепого, такого старательного, так пытающегося передать пластику и мимику своей девственницы, но совершенно не понимающего — что и зачем он делает под руководством режиссера Дудки (Вячеслав Гришечкин). Казалось бы, роль достаточно проста для такого опытного артиста, как Виктор Авилов. Но никогда она не стала бы для него интересна, если бы не потребовала затрат, — вот Авилов и сыграл здесь свою любовь к театру, свой восторг перед ним, свое восхищение режиссером, но пародийно оттенил все это бесталанностью своего героя, ни на миг не осознающего, что же это такое — Театр.