Капитан катера, слышавший этот разговор, не на шутку перепугался. Но Рынковой — не только человек смелый, но еще и профессиональный спортсмен. Он капитану тихо говорит: «Их трое, а у нас ружья нет, утопят меня, и тебя в живых не оставят. Поэтому, когда я подам сигнал, ты резко крутани руль, только быстро. Наше спасение — самим столкнуть их в воду». А на самоходке перила были только впереди, на корме почти никакого ограждения. И Рынково-го они зовут для продолжения разговора именно на корму. Веревка с камнем уже приготовлены. Иван Иванович еще пытается им что-то внушить: «Ребята, меня утопите, другого, но уже всё, ушло то время, кончилось. Без дисциплины нефть брать невозможно, надо бросать пьянки». Но все увещевания без толку. Один из этой троицы уже наклонился за камнем. Тут Рынковой подал знак капитану, а сам всем троим и врезал — руками и ногами. Все они одновременно оказались в воде, за бортом. Самоходка пошла дальше.
— А эти трое? — спросил Леша.
— Двое из них приплыли-таки к берегу, а третий, по слухам, утонул. Но туда ему и дорога. Так что борьба с пьянкой велась нешуточная. А Рынкового уважали даже заключенные-условники, которые делали изоляцию на первом нефтепроводе до Мегиона. Его называли «железный батя». Как-то ночью эти лихие ребята* встретили его на участке, посветили фонариком в лицо. «Нет, — говорят, — этого не трогаем, это порядочный начальник!» Потому что сам он хоть и был твердым и жестким, но личность никогда не унижал, всегда стремился делать людям добро.
В 1966 году случилось сильнейшее наводнение, паводок затопил всю мегионскую пойму. Баграс, все скважины, фонтанная арматура оказались под водой. Нефтепровод, собиравший нефть со всех скважин Мегионского месторождения, всплыл. Ходил туда-сюда, как струна на гитаре. Фиксации никакой нет, а нефть добывать надо. Ситуация была очень серьезной, это могло вылиться в целую катастрофу. Так и случилось — нефть вспыхнула. Рынковой потом писал, что это был взрыв, как на Хиросиме. В радиусе полукилометра горела нефть, а внутри бушевали настоящие смерчи. Постепенно всё это стягивалось к центру аварии. Надо было перекрывать скважины, чтобы в нефтепровод не поступала нефть. Рынковой в тот день прыгал с борта вертолета — высота 10 метров — на полузатопленную «Амфибию», упал на тент, под которым находились инструменты, едва не угодил на лопату. Потом вместе с другими по очереди ныряли в ледяную воду, перекрывали задвижки на всех пяти скважинах…
А с 1968 года он уже работал начальником нефтепромысла на Самотлоре. Туда вслед за Рынковым перебазировались почти все мегионцы. Через год, второго апреля, пустили первую Самотлорскую нефть. Первый замминистра Оруджев, который присутствовал на пуске скважины, обнял тогда горячую трубу, заплакал и произнес «историческую» фразу: «Вот она — наша кормилица! Скважину надо ласкать, как женщину, тогда она будет давать много нефти!» Эти его слова потом долго обсуждались и повторялись при каждом удобном случае. А таких дебитов, как на Самотлоре, в стране еще не было. Но и там однажды случилась страшнейшая авария.
— А поконкретнее? — попросил Леша.
— Надо бы тебе почитать об этом книгу самого Рынкового, — ответил дядя Коля. — Но расскажу своими словами. Согласно проекту Самотлор должны были вывести на добычу семидесяти миллионов тонн нефти в год. И соответственно, всё обустройство месторождения велось на основе проектных цифр. Но ЦК партии постоянно давил всё новыми директивами: давайте, наращивайте добычу! И в итоге объединение вышло на уровень в 100 миллионов тонн. А техника и оборудование такой нагрузки не выдерживали. Сепарационные установки первой ступени — в них газ отделяется от нефти — ходили ходуном. Из-за большого потока нефти газ не успевал отделяться от жидкости и через клапаны выходил наружу, оседая у поверхности земли. Ветром газ уносило в атмосферу, но в тихие погодные дни он скапливался в таких концентрациях, что достаточно было чьей-то незначительной оплошности, случайной искры — и…