Он замолк, обвел глазами притихшую аудиторию, достал из штанов белый платок, вытер потный лоб и продолжил свои суждения.
– Честно говоря, я ждал от вас более бурной реакции. Шквал негодования, критики, пламенных протестов, одобрений. Их нет. Гробовое молчание. Это хуже. Неужели, нет ни одного мнения на счет данного вопроса? – снова тишина. – Ладно. Надеюсь, вы хоть представили, что было бы, если бы общество стало смотреть на мир под иным ракурсом. Я уверен, все были бы счастливы и менее жестоки друг к другу.
– Я думаю, что такого никогда не будет, о чем вы сейчас сказали, – вдруг возразила Виктория преподавателю, встав из-за парты. Она сама удивилась своей смелости. – Людям проще списать свои неудачи на кого-то, чем признать то, что они в чем-то виноваты. Все мы невиновны и невинны. Но почему-то все же в мире процветает насилие, жестокость, бесчестие. Войны. Революции. Теракты. И так далее. Чем дальше, тем хуже. И уже ничто не изменить. Никому. И никогда.
– Я с вами, пожалуй, не соглашусь, Виктория. Вы полагаете, что от вас ничего не зависит. Это не так. Если вы будите по жизни следовать такому постулату, что жизнь – поле возможностей, то я уверен, что-то измениться в этом мире. Кто знает, кем вы будите в будущем. Вдруг…эээ… президентом? – Аудитория засмеялась. – А вдруг ваш сын или дочь будет президентом? – Снова смех. – Тише. Я говорю вам вполне серьезно. Зря вы смеетесь. Я понимаю, вам тяжело понять суть рассматриваемого вопроса, в силу вашего юного возраста, но вы должны хотя бы попытаться понять, что миром правят такие, как вы, только старше и наглее.
– Я…
– Извините, что перебиваю вас, Виктория. Я еще не закончил. Я хотел так же сообщить вам, уважаемая, что мир не стал более жестоким. Это фикция, обман, выдумка, всеобщее заблуждение. Я сейчас объясню почему. Раньше не было телевизора, интернета, газет и журналов. Теперь есть. И мы знаем, кого и почему убивают в Ливии, Ираке, Китае, Индии. В любой точке мира. И думаем, куда катится этот бузумный-безумный мир. Наверное, в глубокую пропасть нищеты. На самом деле, он не куда не катится. Он стоит на месте, потому что он всегда был таким жестоким. Вспомните, пожалуйста, отечественную историю. Нашествие Монголо-татарского ига, Невскую и Куликовскую битву, первую и вторую Мировые войны и еще тысячу страшных войн и нечеловеческих поступков, повлекшие за собой миллионы, миллиарды человеческих смертей. Человек – это жестокое животное. Он таковым навсегда и останется. Никуда от этого не деться. Надо просто смириться с эти фактом и попытаться эту жестокость приручить. Но как?
– Я, кажется, поняла вашу мысль, – сказала Виктория.
– Это интересно. Я внимательно выслушаю вашу версию.
– Я не хочу сейчас об этом говорить.
– Пожалуйста, не стесняйся. Лучше высказать собственное мнение, либо промолчать. Так что не бойтесь, Виктория. Вас никто не убьет, если вы ошибетесь.
– Хорошо, – согласилась она. – Под толстым слоем философских суждений о жизни, о судьбе, о воинах скрывается довольно-таки простая мысль, которая говорит нам не изменении мира. Нет, не в коем случаи. Это слишком масштабно даже для такой многоступенчатой философии. Она говорит нам, что мы, прежде всего, должны измениться сами. Взглянуть в корень проблемы, если, конечно, она существует. Проанализировать и вырвать ее с корнем. И стремится к тому, что желаешь, не смотря ни на что, глядя на мир наивными глазами ребенка, который не видит препятствий, а видит лишь безграничные возможности. Вы предлагаете нам стать наивнее, чем мы есть на самом деле, чтобы в будущем мы создали общество, которое поверит в собственные силы, в собственные возможности и будет добивать цели, во что бы то ни стало. Вы верите, что щепотка наивности спасет нас от бед и несчастья?
– Да, – ответил преподаватель, восхищенно глядя на Викторию. – Я верю. Как верю в любовь, которая, по сути, является движущей силой нашего общества. – Он подошел ближе к ней. – Еще никто из моих студентов, которых я учил, в течение двадцати пяти лет, не отвечал так точно, как вы, Виктория. Вы… простите… великолепны. Вы прирожденный философ. Вы когда-нибудь читали книги по философии.
– Нет. Я люблю художественную литературу. Там нет фальши, как в философии. Нет напыщенных и заумных фраз, которые затмевают основной посыл слов. Там все просто и понятно. Простите, если обидела вас.
– Это ваше мнение. Оно бесценно. И не подлежит к критике.
Прозвенел звонок.
– Можете быть свободными, – обратился преподаватель к аудитории. – Следующее занятие в четверг. В это же время. Виктория, если вас не обременит, то, пожалуйста, останется в аудитории ровно на пять минут.