Виктория Виктора
Часть первая
1
Он сказал «худое утро» — участковый, который заполнял протокол. Значит утро серое, промозглое. Одни бестолковые синицы чему-то радуются. Я подошла к подъезду, как раз в тот момент, когда носилки с матерью выкатывали по подтаявшему снегу.
— Она выживет, — участковый хочет меня ободрить. — Соседи заметили вовремя. Вика, ты как?
Замёрзла. Кроссовки прохудились ещё осенью.
— Всё норм! Ночевала у подруги.
— В квартире бедлам… — участковый отчего-то мнётся, не подводит диалог к нужной теме. — Нашли шприцы. Ты что-нибудь знаешь об этом?
Накануне вечером новый мамин «друг» крутил у меня перед носом маленьким пакетиком, вынуждая активнее шарить ступнями по полу в поисках кроссовок: «Слабо попробовать?»
— Наверное, инсулин, — мои озябшие пальцы ищут толику тепла в карманах куртки, а взгляд — прикрытия ото лжи у носков туфель участкового. — У мамы гостил очень дальний родственник. Сладкого не ел.
— Ваш «родственник» ушёл задолго до приезда скорой. Знаешь его имя? Как выглядит?
У него внешность человека, о котором не следует общаться с полицией.
Молчу, тишина растягивает минуту до бесконечности.
— Ясно, — странно слышать смущение в голосе человека десяток лет занимающегося подобными делами. — Тебе нельзя здесь оставаться.
Намёк на интернат… Не приговор, но хочется плакать. Отворачиваюсь, чтобы не видеть сочувствия в глазах участкового. Он — хороший человек, искренне верит, что там, где кормят и тепло мне обязательно понравится.
Хлопнула дверь неотложки, и машина плавно покатила к выезду с изъеденного тенями двора. Перемолотый резиной снег вылетает из-под колёс уже каплями воды.
Участковый сказал: «Она выживет». Всё-таки слеза сорвалась. Я ждала иных слов и, ненавидела себя за это…
2
Снежный апрель понемногу отваливался с крыши интерната. Очередной тёмной ночью сбежала девочка, она прятала сигареты в носках, а когда курево закончилось — дала дёру. Весь день учителя ходили молчаливые и расстроенные, директор зачитывала нам нотации о поступках и последствиях. Дежурная уснула на посту — впоследствии освободилась койка.
Другие ученицы шептались о побеге. Так вышло, что в комнате я была самой младшей — ещё нет шестнадцати, и соседки смотрели на меня немного свысока:
«Тебе ни за что не перелезть через забор!»
Ответ сочинялся на ходу:
«Без проблем перелезу! Если кто-то из вас - дылд подсадит».
«За язык не боишься, мелкая?»
Общаться решительно не хотелось, но отстранённости в специальной школе не поймут и не простят. Приходилось притворяться, что я довольна, когда люди тянутся ко мне, как волны к берегу, хотя была счастлива лишь, когда они отступали отливом. В желанных собеседниках у меня числилась простоватая однокашница — Лера, и школьный психолог — единственный, кого я могла назвать «другом».
— Надеюсь, ты не сбежишь? — тревожился молодой специалист, и со свойственной ему откровенностью тут же добавлял:
— Или меня постигнет репутация неудачника.
— Ну что вы, Игорь Леонидович, и в мыслях нет!
— Зови по имени, а то я себя стариком чувствую.
— Хорошо, Игорь Леонидович.
Подвижное лицо психолога могло одновременно принять несколько выражений — меня это забавляло. Вот сейчас: в зелёных глазах смирение, а на губах весёлая усмешка.
— Ну что ж, Вика, — обращение ко мне запросто никак не сказывалось на внешних годах. — О чём сегодня хочешь поговорить?
Май на пороге. Ночи достаточно коротки — не успевают извести мысли о собственной никчёмности.
— Круто, что потеплело.
— Спишь хорошо?
— Спрашиваешь!
Чернота под веками, словно чернилами, распишется за мою ложь.
— Связалась с матерью?
Ожидаемый вопрос. Я успела подготовиться и сохранить беззаботность в уголках губ:
— Она мне ни разу не позвонила. Вот и я не хочу её тревожить.
— Ты не хочешь прощать, что вполне естественно, однако ты можешь это сделать. В любом случае выбор твоей матери не станет твоим.
Психолог всерьёз считал, что меня не выгонят с последней убогой работы, а коллекторы не объявят в розыск, что следователь не предъявит мне статью в связи с тем, что остатки жидкости в шприце оказались вовсе не инсулином.
Обдумать обнадёживающие слова у меня не получилось — Лера пристала с расспросами в столовой сразу после сеанса:
— Что сказал наш Игорёк?
Психолог нравился многим девочкам. Называя его «нашим», Лера словно очерчивала границы любовного треугольника.
— Что в глубине души я жажду прощать.
— Чего?
— Хочу стать миролюбивой чиксой.