Он помнил предыдущий день — всё, до последней перед сном секунды. Помнил, как пил в таверне, кубок за кубком, пока лицо сира Алрика не поплыло, а смех сира Джофри не стал оглушительным. Помнил, как они втроём вывалились на улицу, взяли лошадей и поехали куда-то в сторону Красных Фонарей, горланя непристойные песни. Помнил недовольно фыркающего Черныша. Помнил заведение — более-менее приличное, с бархатными шторами и пахнувшее дешёвым маслом. Помнил женщину: не слишком миловидную, с усталыми глазами и следами старых растяжек на боках. Она утащила его в комнату и битый час скакала на нём, старательно изображая страсть, которой не испытывала. Он тоже ничего не испытывал. Даже не разрядился. В какой-то момент это стало настолько бессмысленным, что он просто отстранил её, заплатил и выгнал — потную, удивлённую, но довольную лёгкими деньгами.
Он помнил всё и всегда. Не важно, в каком состоянии. В этом было его проклятье.
Проснулся он один в мятой постели, пропахшей чужим потом. Умылся ледяной водой из кувшина, растёр лицо до красноты, но легче не стало. Затем с трудом растолкал рыцарей — сир Алрик храпел, уткнувшись лицом в подушку, сир Джофри спал поперёк кровати, даже не сняв сапог. Завтрак прошёл в молчании. Никто не шутил. Даже вечно болтливый Джофри только хмуро двигал челюстями, глядя в тарелку.
После завтрака они отправились в септу Блошиного конца. Там уже должны были лежать тела павших.
Собралось огромное количество народу. Артур не ожидал такого. Люди всё шли и шли — из узких переулков, из покосившихся домов, с рынка, из подвалов, где они прятались ещё вчера, пока банды резали друг другу глотки на выжженном пустыре. Многие молились, некоторые плакали. Большинство просто стояли молча, опустив головы, и в этом молчании было больше благодарности, чем в любых словах. Святой Сэм стоял рядом с септоном — стариком с трясущимися руками, который заунывно читал молитвы над телами. Голос его дрожал, но не срывался. Служка держал факел, и пламя, несмотря на утреннюю сырость, горело ровно и ярко, словно само небо решило, что сегодня огонь не погаснет.
Артур подошёл к телу гвардейца, которого перебинтовывал лично, — того самого, что умер у него на руках. Он смотрел на лицо, теперь спокойное и отстранённое, и вспоминал, как оно искажалось от боли. Этот человек снился ему сегодня. В его глазах не было укора. Артур ждал упрёка, но не дождался его даже во сне.
Рядом с телом, на коленях, стояли две женщины. Он не знал их. Они не знали мёртвого. Но они плакали и гладили его руки, и шептали слова благодарности, и это было так неожиданно, так странно, что Артур замер на месте. Слова Святого — «мы очистили эти земли от отравляющего их зла» — вдруг перестали быть просто словами. Он смотрел на плачущих женщин и впервые за долгое время чувствовал что-то, чему не мог подобрать названия.
Люди Святого молча стояли чуть поодаль. Артур чувствовал их взгляды на своей спине — тяжёлые, тёплые, почти осязаемые. Они смотрели на него не как на чужого лорда. Не как на убийцу, выполнившего то, что должен. Они смотрели на него с верой.
Он не понимал этого.
Он не давал им повода. Не обещал спасения. Не проповедовал. Не творил чудес. Он просто победил общих с ними врагов. Командовал, составил план и реализовал его. И, судя по многочисленным телам, далеко не лучшим образом. Но этого оказалось достаточно, чтобы они смотрели на него так, будто он до сих пор несёт в себе Свет.
Он пристально вгляделся в их лица. Молодые, обветренные, обожжённые солнцем и горечью. Многие из них потеряли семьи. Многие — веру. Но сейчас они верили. В Семерых. В него. Как когда-то смертные верили в них — или, вернее, в Свет, который, словно факел, несли в себе паладины.
Но сами паладины не верили. Они знали. Свет был не верой. Он был клинком, который всегда висел на поясе. Им не нужно было молиться. Они говорили с ним, призывали его — он был частью их самих.
Они не молились — они действовали.
Они не верили — они знали.
Они не выбирали — они следовали.
Потеряв Свет, Артур потерял не веру. Он потерял опору — единственное, что держало всю его прошлую жизнь. И теперь, стоя у погребального костра, он впервые подумал: возможно, опора — это не то, что даётся свыше. Возможно, её можно построить самому.