Прошло некоторое время, после чего покой нашей семьи в какой-то степени восстановился, и отец вспомнил, при каких обстоятельствах я подал ему первый сигнал бедствия. Рассказать ему правду было совершенно невозможно. Я чувствовал отвращение ко лжи, но только солгав, я смог бы избежать наказания. То, что мне пришлось лгать по роковой необходимости и то, что причиной этой лжи была несправедливость, которая и делала ложь необходимой, служило слабым утешением. Ничто так не унижает человека, как ложь, и эта дурная склонность оказывает влияние на всю его будущую жизнь. Прямые её последствия могут быть преходящими и незначительными, но соблазн прибегнуть к ней еще и еще раз становится сильнее, и ложь становится привычкой. Я соврал, что встал с постели по некой необходимости, и увидев, что сарай горит, поспешил разбудить отца.
Спустя некоторое время отец позвал меня к себе. Еще раньше мне случилось ослушаться его, причем в таком деле, к которому он обычно проявлял особое внимание. Брат знал о моем проступке и грозился обо всем рассказать отцу, поэтому от этого вызова я не ожидал ничего, кроме изобличения и наказания. Устав от отцовского деспотизма, не надеясь на то,
что его нрав и взгляды переменятся к лучшему, я решил, несмотря на свою молодость, бежать из дому и вверить себя капризам фортуны. Я как раз раздумывал над тем, убежать ли мне, не ставя никого в известность, или заявить о своем решении открыто и стоять на своем, несмотря на все уговоры и протесты, когда меня позвали к отцу.
В это время я работал в поле. Приближался вечер, но я не делал никаких приготовлений к побегу. Все, что я мог унести с собой, занимало очень мало места: это был лишь узелок с моей одеждой. С течением времени в этом доме для меня ничего бы не изменилось, и я решил уйти прямо сейчас.
Я оставил свою работу, намереваясь пойти к себе в комнату, взять свои вещи и уйти отсюда навсегда. Только я подошёл к перелазу, через который можно было выйти с поля прямо на боковую тропинку, как с противоположной стороны перелаза показался отец. Избежать встречи не было никакой возможности, и я собрал все свое мужество, чтобы принять на себя его гнев.
Как только мы сошлись, отец, вместо того, чтобы отругать меня, заявил, что он подумал над предложением тетушки взять меня к себе и решил, что оно ему подходит. Если мне все еще хочется уехать к тетушке, то он охотно отпустит меня. Если я не против, то могу уехать в город завтра утром, в фургоне нашего соседа, который собрался туда поехать.
Не стану говорить, с каким восторгом я принял это предложение. Я с трудом мог заставить себя поверить в то, что он говорит серьезно, и никак не мог догадаться, что заставило отца отступить от своих принципов... Об этом я узнал позднее. Кто-то напугал его тем, что тетушка может разгневаться за его неуступчивость по отношению к несчастному Фрэнку и завещать свое наследство чужим людям. Для того, чтобы избежать эдакого несчастья, которое, при его скупости, казалось отцу более страшным, чем любое другое зло, ожидавшее меня в случае перемены дома, он тут же согласился принять тетушкино предложение.
Я с восторгом вступил в новую жизнь, и надежды меня не обманули. Ненавистную работу сменило приятное ничегонеделание. Я сам распоряжался своим временем и сам выбирал занятия. Моя тетушка, обнаружив, что я не питаю ни малейшей склонности к нудным занятиям в колледже и довольствуюсь теми источниками знаний, какие есть у неё в доме, позволила мне поступать так, как мне заблагорассудится.
Прошли три спокойных года, я с каждым днём становился все счастливее и с каждым днем набирался все больше знаний. Я не оставлял своих упражнений в чревовещании и усердно занимался ими. Я подолгу размышлял над тем, где и когда мне это пригодится. У меня были добрые намерения, я не был привержен злу и не собирался никому сознательно его причинять, но и не стремился никого осчастливить.
Меня подстёгивало самолюбие. Я был в восторге от того, что обладаю такой необыкновенной способностью. Мне бы хотелось продемонстрировать свое умение, но так, чтобы это не повлекло за собой каких-то последствий. Я часто подшучивал над окружающими и подкидывал им приманку, заставляя их изумляться и строить различные предположения. Будет уместно рассказать об одном-другом таком случае.
Я очень старался выдрессировать одного спаниеля. Мне хотелось узнать, насколько собака способна быть умной и понятливой. Разумеется, животные способны понимать язык звуков. Насколько богат их словарь, никто не знает. В разговоре со своей собакой я не произносил английских слов, а использовал, состоящие только из одного слога. Также пес привык понимать мои жесты. Если я скрещивал руки на груди, он знал, что ему надо лечь позади меня. Если я складывал ладони и подымал руки к груди, он бежал к дому. Если я брался одной рукой за другую повыше локтя, он бежал впереди меня. Если я поднимал руку ко лбу, он спокойно трусил за мной. Одним жестом я мог заставить его лаять, другим — замолчать. По моему приказанию, он мог выть на двадцать ладов. Пес послушно приносил и уносил разные вещи.