общение с испанцами, твердая цель и неустанное прилежание смели все языковые барьеры между мной и кастильцами. Мои личные привычки изменились, благодаря тем же обстоятельствам. Мне ничего не стоило преодолеть и ту преграду, которая существовала между моей религией и враждебной ей религией испанцев, и в этом проявилось удивительное искусство Ладлоу.
Меня приучили считать католическую веру бесспорным заблуждением. Я придерживался этого убеждения по обычаю, оно было порождено предрассудком, и этому человеку с его логическим умом нетрудно было поколебать мою веру. Сначала он подвел меня к тому, что я стал почти соглашаться с доктринами римско-католической церкви, но он разбил их градом новых аргументов, и я быстро вернулся к своему прежнему неверию, поэтому, раз уж следование внешним испанским обычаям требовалось для достижения моей цели, мне надо было маскироваться.
Из этого следует, что мои моральные принципы были нетвердыми и расплывчатыми. Порой обстоятельства заставляли меня притворяться и лицемерить, но мои прегрешения, поскольку были не серьезными и совершал я их не часто, не слишком беспокоили мою совесть. Однако эти прегрешения, хоть я и совершал их по привычке, ни в коей мере не соответствовали моим принципам. Теперь же мне приходилось прибегать к более серьезному обману, но я не смог бы как следует играть свою роль, если бы твердо не уверился в том, что это необходимо.
Мой друг высоко ценил откровенность. Ему нравилось наблюдать за тем, какое влияние она оказывает на счастье людей, и доказывать, что для усовершенствования человечества необходимо постоянное присутствие именно этой добродетели. Его рассуждения были великолепны и очень красиво построены. Найти в них изъяны было нелегкой задачей. То, что необходимо основой любой добродетели считать ее полезность, и мерять этой меркой все основные принципы, то, что ценность откровенности, как и всего остального в образе действий человека, состоит в стремлении к добру, и следовательно, правдивость не является первостепенной и врожденной добродетелью человека, то, что мой долг основывается на знании и предвидении образа действий других людей, а поскольку люди в действительности слабохарактерны и лживы, и беспристрастная оценка последствий откровенности может иногда возвести в долг лицемерие, — все это были истины, которые открылись мне не сразу. Когда же наступило прозрение, оно оказалось плодом объединенных трудов. Я не видел в поведении Ладлоу ничего, кроме доказательств его искренности и неизменного здравомыслия.
Способы, при помощи которых этому человеку удалось приспособить меня для своих целей, оказались успешными, возможно, благодаря тому, что я был молод и невежествен. Вероятно, я внушил вам преувеличенное представление о его ловкости и изворотливости. Об этом мне трудно судить. Ясно одно: ни время, ни размышления не уменьшали моего удивления перед глубиной его замыслов и той настойчивостью, с которой он следовал им. Пересказывая их подробно, я рискую наскучить вам, однако, только детальный рассказ может дать достаточно ясное представление о его хитрости и терпении.
Будет достаточно, если я расскажу, что по истечению некоторого времени, необходимого для подготовки к путешествию и приготовлений, нужных для того, чтобы поддерживать постоянную связь с Ладлоу, я отплыл в Барселону. Я всегда отличался бесконечным любопытством и был очень внимателен. Здесь же находилось обширное поле для применения всех моих сил, нашёл себе наставника в моей новой религии. Я прокрался в души священников и исповедников. Идальго и крестьянин, монах и прелат, аскетичный и сластолюбивый фанатик — все они подверглись моему изучению.
Главным предметом моего внимания были люди и то общество, в котором я вращался. Но я проявлял внимание и к неживой природе, а также часто раздумывал о прошедших временах. Если добродетель способна поддерживать здоровье в теле человека и доставлять высочайшее наслаждение всем органам чувств, увеличивать и улучшать наш умственный потенциал, то не было в мире более безупречной добродетели, чем та, которой обладал я. Если поступать в соответствии с понятиями о правильном, если создавать себе принципы, освободившись от всех предрассудков и эгоизма, означает иметь чистую совесть, то я мог по праву сказать, что она у меня была чиста.
Я не претендую на то, чтобы занять почетное место в ряду людей с высокими моральными принципами. Ваши понятия о долге во многом отличаются от моих. Если обман, который совершают систематически из любви к истине, и сладострастие, которое не компенсирует утрату здоровья, следует подвергнуть осуждению, то меня есть за что осуждать. И это, конечно, еще не все мои прегрешения. Я часто прибегал к обману там, где в этом не было необходимости, и мои чревовещательные способности также не пропадали втуне. То, что произошло с Вами, может в некоторой степени дать Вам представление о случаях, когда я использовал свои мистические способности. На самом деле, ни в одном из этих случаев не произошло ничего страшного, и по большей части, они являлись результатом хорошо подготовленного плана.