Мне не надо было говорить, что в этом месте никогда не ступала нога европейца, который бы опубликовал заметки о нём. Зачем было Ладлоу изображать здесь обитаемый остров? Почему он изобразил лишь очертания берегов, наметил линии рек, обозначил города и деревни, не написав их названий?
Как только Ладлоу уехал, я открыл шкаф и рылся в книгах до самой ночи. К этому времени я перевернул каждую книгу и почти каждый листок в его небольшой библиотеке и не открывал потом шкаф почти до самого его приезда. А пока я предавался размышлениям об этом удивительном случае. Хотел ли Ладлоу, чтобы я увидел этот атлас? На этих полках он был единственной рукописной книгой, и лежал он внизу, под несколькими другими книгами, и с первого взгляда его трудно было обнаружить. Была ли это оплошность со стороны Ладлоу, или он сознательно старался якобы случайно направить мое любопытство в определенное русло? В любом случае, как мне вести себя дальше? Следует мне сделать вид, что я не видел этого атласа или же нет? После того, как я заглянул в него впервые, я положил его точно на прежнее место. Я подумал, что так будет лучше, и снова открыл шкаф, чтобы посмотреть, все ли там по-прежнему... Как же я встревожился и растерялся, когда увидел, что атласа на полке нет. В такой краже, исходя из характера украденного, нельзя было обвинить слуг или домочадцев, и кроме того, шкаф всегда был заперт на замок, а ключ лежал у меня в кармане. После нескольких минут раздумья у меня зародилось одно подозрение, которое вскоре перешло в уверенность, после того, как я расспросил экономку. Она рассказала, что Ладлоу вернулся, по-видимому, в большой спешке вечером того дня, когда уехал в свое путешествие, сразу после того, как я ушёл из дому, и прошел в комнату, где стоял шкаф с книгами, а через несколько минут вышел оттуда и снова уехал. Она также сообщила, что он задал ей несколько вопросов относительно меня. Она ответила ему, что не видела меня, и предположила, что меня весь день не было дома. Было ясно, что Ладлоу вернулся с единственной целью убрать атлас подальше с моих глаз. Но если у него есть запасной ключ к этой двери, что может помешать ему иметь запасные ключи и к остальным дверям в доме?
Эта мысль ужаснула меня. До этих пор я и не думал о том, что Ладлоу может таким простым способом получить доступ ко всему, что находится в его доме. Таково безумие, которое раскрывает наши самые тайные мысли миру. Часто мы сильнее подвергаем себя опасности тогда, когда мним, будто она нам совсем не грозит, и часто в нашей крепости появляется брешь только из-за нашей собственной глупой слепоты и близорукости.
Правда, мои страхи быстро улетучились, когда я вспомнил, что ни в моём кабинете, ни в моем книжном шкафу не было ничего из того, что могло бы выдать мою тайну. Чем тщательней я проверял ящики своего стола и чем больше размышлял о характере Ладлоу, тем меньше у меня оставалось оснований для подобных подозрений. Однако я извлек урок из этого случая, что пригодилось мне в дальнейшем.
Я пришел к выводу, что Ладлоу не хотел, чтобы я знал о его географической тайне, и также уверился в том, что и раньше приходило мне на ум, а именно: планы Ладлоу относительно новой цивилизации получили свое осуществление в каком-то неизведанном уголке земного шара. Странно, право, что он допустил такую оплошность. Человек, который так уверенно говорил о том, что способен проникнуть в любую чужую тайну и в тоже время не позволить никому проникнуть в свои, совершил непростительную ошибку, позволив мне увидеть этот важный документ. Однако я настолько высоко ценил ум Ладлоу, что порой подумывал иначе: а не была ли эта кажущаяся оплошность способом передать мне сведения, которыми, если рассуждать здраво, я все равно не смог бы злоупотребить. Какой прок рассказывать о том, чему никто не поверит? И если бы я решил предать гласности факт существования этих островов и указал бы место, отведенное на карте Ладлоу для этих.., что бы произошло? Неважно, было ли это место занято водой или сушей. Достойны интереса лишь нравы и общественное устройство тех, кто населял это место. Поскольку я ничего не мог об этом рассказать, поскольку мне нечем было поделиться, кроме как пустыми и фантастическими догадками, я все одно словно бы оставался в неведении. И таким образом, я перешёл от тайного осуждения неосторожности Ладлоу к восхищению его тонкой политикой. Это только подстегнуло мое любопытство и желание идти дальше по пути, на который я вступил под его руководством.