Еще раньше я принял решение не искать у Ладлоу большего доверия: подождать, пока мои планы относительно миссис Беннингтон увенчаются успехом, а потом уже делать новые шаги по тому опасному и таинственному пути, по которому он меня вел. Но еще до того, как прошли эти томительные две недели, мне ужасно захотелось увидеть Ладлоу и поговорить с ним, и я почти решился принять на себя любые обязательства, какие ему будет угодно на меня возложить.
Одно обязательство и впрямь было очень трудным, поскольку я был должен рассказать ему о своих чревовещательных способностях. Само по себе такое признание мало что значило. Обладание подобным свойством не заслуживало ни похвалы, ни порицания, и мне не было бы так уж стыдно признаться в своих проделках. Я часто прибегал к обману и хитростям, которые хотя и нельзя было оправдать моими какими-то особыми убеждениями, но можно было извинить, приняв во внимание мою молодость и безрассудство. Вся трудность признания состояла в том, что я не сделал этого раньше. Ладлоу уже давно заслужил такое доверие, и хотя обладание подобной способностью не влекло за собой никакой вины и не было преступлением, мое упорное молчание придавало этому обстоятельству совсем иной характер и, конечно же, вызывало подозрение и недоверие. Но какой еще был у меня выход? Молчать об этом. Навлечь на себя ужасное наказание, которым каралась измена. Угрозы Ладлоу все еще звучали в моих ушах и заставляли трепетать мое сердце. Как мне избежать опасности? Скрыть от всех то, что я скрыл от Ладлоу? Как можно заподозрить или доказать, что я обладаю таким даром? Кто сможет выдать меня, пока я сам себя не выдам?
Размышляя подобным образом, я решил, как того требовал Ладлоу, быть с ним откровенным во всем, за исключением этой моей тайны. И в самом деле, сказал я себе, такой поворот судьбы ужасен. Если то, что говорил Ладлоу, правда, меня ждёт жуткая катастрофа. Но моя решимость так же быстро вернулась, как и пропала, при одной только мысли: кто сможет выдать меня, кроме меня самого? Если я буду всё отрицать, кто сможет это доказать? Никто никогда не узнает истины. Чужие подозрения никогда не смогут перейти в уверенность. Даже я сам не могу утверждать этого, потому что моим словам никто не поверит.
С помощью такого вот самообмана я старался укрепиться в своей отчаянной решимости. Ладлоу вернулся в назначенный срок. Он сообщил, что миссис Беннингтон ожидает меня на следующее утро. Она готовилась к отъезду в свой загородный дом, где предполагала провести лето и куда собиралась взять и меня. А по сему, сказал Ладлоу, мы увидимся снова только через несколько месяцев. «Ты, — продолжал он, будешь в буквальном смысле слова оторван от общества. Твоими главными, если не единственными, компаньонами будут книги и твоя новая знакомая. Она ведет совсем не светский образ жизни, так как придерживается необычных понятий, касающихся важности богослужения в одиночестве и благочестивого уединения. Она будет посвящать много времени чтению религиозных книг. Какое-то время она будет проводить в уединенных прогулках в своей карете ради моциона. Немного времени останется на еду и сон, поэтому до тех пор, пока тебе не удастся нарушить ее распорядок, ты будешь предоставлен самому себе. Таким образом, у тебя будет больше времени для того, чтобы поразмыслить над тем, о чем мы с тобой говорили в наших беседах. Ты сможешь приехать в город, когда тебе захочется увидеться со мной. Меня почти всегда можно будет найти здесь. »
Хотя мне и не терпелось увидеть миссис Беннингтон, мне еще больше хотелось избавиться от той тени, которая стояла между мной и Ладлоу. После небольшой паузы я отважился спросить, есть ли какое-либо препятствие для меня на том пути, по которому он уже направил моё любопытство и честолюбие?
Он с глубочайшей серьезностью ответил, что мне уже известно, каким должен быть мой следующий шаг. Если я готов считать его своим исповедником во всем, что касается моего прошлого, настоящего и будущего без исключений и оговорок, кроме тех, что можно отнести на счет недостатка памяти, то он охотно выслушает меня.
Я сказал, что готов.
«Мне незачем напоминать тебе, — продолжал он, — о последствиях утаивания или обмана. Возможно, о своем прошлом ты рассказал все, что достойно внимания. Моё предостережение, в основном, касается будущего. До сих пор твое прошлое почти не имело отношения к твоим будущим целям. От тебя требуется рассказать о прошлом потому, что оно очень важно для твоего будущего. Тогда... но это слишком неожиданно. Пойди и час подумай, поразмысли. Вспомни всё, проверь себя как следует и приди к абсолютно честному и неизменному решению, потому что та минута, когда ты примешь на себя это новое обязательство, сделает тебя другим человеком. От этого момента будет зависеть или твое счастье, или твоя погибель. »