Что мне было делать? Предупреждение было загадочным. Оно казалось еще более загадочным от того, что было сделано Кэтрин, в таком месте и по такому поводу. Мне оставалось только повиноваться. Поэтому я повернул назад, ожидая увидеть Кэтрин у подножия холма. Когда же я сошел вниз, то никого не было видно. Лунный свет разливался кругом и сиял еще ярче, но, насколько я мог видеть, нигде не было заметно ни одного человека. Если она вернулась домой, то она могла это сделать только со сверхъестественной скоростью, иначе бы я ее увидел. Я позвал ее, но напрасно. На мои повторные призывы также никто не ответил.
Я вернулся домой, размышляя обо всем происшедшем. У меня не было никаких сомнений в том, что я слышал голос моей жены. Все остальное трудно было объяснить, но вы уверяете меня в том, что ничего особенного здесь не произошло, и никто не старался ускорить моего возвращения, и что моя жена не поднималась с места».
Таков был рассказ моего брата. Мы выслушали его, испытывая разные чувства. Плейел не сомневался в том, что это была иллюзия. Возможно, чей-то голос и прозвучал, но воображение Виланда ввело его в заблуждение относительно сходства этого голоса с голосом Кэтрин и смысла произнесённых слов. По своей привычке говорить все, что он думает, Плейел то рассуждал об этом событии серьёзно, но чаще посмеивался над ним. Он не думал, что разумные объяснения смогут убедить его друга, и полагал, что веселье скорее поможет Виланду, с его складом ума, избавиться от тяжелого впечатления, которое на него произвело это событие.
Плейел предложил пойти поискать письмо. Он ушел и вскоре вернулся с письмом в руках. Он нашел его лежащим в раскрытом виде на постаменте, и никакой голос и ничей образ не помешали ему.
Что же касается меня, то я вся была поглощена этим событием. Я не могла не усмотреть определенного сходства между этим случаем и смертью моего отца. Я частенько раздумывала о ней; мои раздумья не приводили меня ни к какому решению, но мои сомненья не мучили меня. Я не могла отрицать того, что его смерть была загадочной. Меня поражала таинственность происшествия, но к моему удивлению не примешивались ни печаль, ни страх. Оно вызывало у меня глубокое волнение, а не ощущение серьезной неприятности. Событие, происшедшее с моим братом, произвело на меня похожее впечатление.
Но главное значение имело то, как это событие повлияло на моего брата. Очень бы хотелось, чтобы он отнесся к нему с большим равнодушием. Я не могла спокойно думать о том, что чувства могли так подвести его. Он впал в болезненное состояние духа, которое стало подавать все более скверные признаки. Наша воля является орудием разума, который приходит к умозаключению на основе личных ощущений человека. Если ощущения неверны и искажены, то невозможно представить себе все то зло, которое может произойти вследствие вытекающих из них умозаключений.
Я уже говорила, что мой брат обладал характером одновременно пылким и меланхоличным. Те идеи, которые посещают других людей от случая к случаю, в минуты одиночества и быстро улетучиваются вместе с переменой обстановки, занимали его мысли постоянно. Умозаключения, к которым он пришел уже давно и которые он считал несомненными, имели под собой очень твердую основу. Все его поступки были связаны с его глубоким убеждением в божественном происхождении законов, которые управляют нашим разумом. В некотором отношении он был фанатиком, но его вера была подкреплена многочисленными доказательствами и тонкими умозаключениями.
Он всегда считал, что смерть нашего отца произошла вследствие прямого и сверхъестественного предопределения. Он думал об этом гораздо чаще, чем я. Смерть нашего отца оставила в его душе глубокий и неизгладимый след. Но это новое странное происшествие сделало его более угрюмым. Он меньше, чем раньше, был расположен разговаривать или читать. Когда же брат делился с нами своими мыслями, они почти всегда были связаны с этим происшествием. Трудно было понять, как именно этот случай повлиял на него. Сам никогда он не говорил об этом, а сатирические выпады Плейела встречал молчаливой и печальной улыбкой.
Однажды вечером мы остались с ним в храме вдвоем. Я обрадовалась возможности узнать о том, что у него на уме. После паузы, которую он, очевидно, не собирался прерывать, я заговорила сама: «Сейчас такая тьма, что её можно почти пощупать, а все же луч сверху рассеет ее», — сказала я. «Ах, — отозвался Виланд, — рассеется не только физическая, но и духовная тьма. » «Но почему же, — сказала я, — Божественная воля должна проявляться так очевидно?» Он многозначительно улыбнулся. «Это правда, — сказал он, — у разума имеются другие средства и способы. » «Ты никогда не говорил мне, — сказала я, подходя ближе к цели своего разговора, — ты никогда не говорил мне о том, что ты думаешь об этом странном происшествии. » «Я не знаю, что о нем надо думать. Мы видим следствие, а причина остается для нас непостижимой. Предположить, что это была просто иллюзия, недостаточно. Это вероятно, но еще двадцать других предположений могут оказаться столь же вероятными. И все их следует отмести в сторону до тех пор, пока мы не узнаем, в чем дело. » «А какие же еще двадцать предположений?» «Нет надобности говорить о них сейчас. Они чуть более правдоподобны, чем те, которые выдвигает Плейел. Со временем какое-нибудь из них оправдается. А до тех пор бесполезно толковать об этом. »