Вот так была подтверждена истинность предшествующего предсказания. Перестав мучиться сомнениями, Плейел перестал избегать нашего общества. Он снова присоединился и нам. Живости у него поуменьшилось, но при этом он стал даже более приятным собеседником, поскольку, обретя серьезность, он не сделался ни малообщительным, ни угрюмым.
Некоторое время все эти происшествия не выходили у нас из головы. Во мне они породили чувство, которое нельзя было назвать неприятным, и оно быстрее, чем у моих друзей, было вытеснено мыслями о других вещах. Особенно сильно эти события повлияли на моего брата. Нетрудно было заметить, что большую часть его раздумий питал именно этот источник. Этому же влиянию следует приписать его намерение собрать и исследовать факты, относящиеся к таинственному персонажу — Демону Сократа. Немногие могли превзойти моего брата в знаниях о Древней Греции и Риме, и без сомнения, мир охотно принял бы у него из рук этот труд; но увы! этот и все другие планы, связанные с надеждами на счастье и славу, были обречены на внезапную гибель и полное крушение.
ГЛАВА VI
Теперь настало время упомянуть имя человека, с которым у меня связаны самые бурные переживания. Я подхожу к его описанию с дрожью отвращения. Именно сейчас я начинаю понимать трудность взятой на себя задачи; но отступиться от нее было бы слабостью. При мысли об этом человеке у меня стынет кровь и начинают дрожать руки. Позор моей трусливой и слабой душе! До сих пор я рассказывала обо всем достаточно хладнокровно, но сейчас я должна прерваться. Я не говорю, что это страшное воспоминание возьмет верх над моим мужеством или собьет меня с намеченного пути, но я не в состоянии сразу преодолеть свою слабость. Мне нужно немного отдохнуть.
Я несколько раз заходила к себе в комнату, чтобы собраться с силами и продолжить рассказ. Не поставила ли я перед собой задачу, которая выше моих сил? А если это так, если в самом начале моего пути у меня подгибаются колени и я валюсь с ног, то что же будет, когда мне придется погрузиться в пучину такого ужаса, с которым не соприкасалась ни одна душа, о котором не говорили ничьи уста? Я слабею и отказываюсь от своего намерения, когда думаю об этом, и все же мои колебания продлятся недолго. Мой замысел поведать вам все до конца зиждется на твердой решимости, и хотя я могу порой прерываться и колебаться, все же я буду продолжать, пока не расскажу все.
Ты, о самый роковой и могущественный из людей, какими словами описать мне тебя? Какие слова мне выбрать для этого? Как мне изобразить непостижимость твоих тайных целей? Но не стану забегать вперед. Позволь мне, если можно, перейти на более спокойный тон. Позволь мне сдержать наплыв чувств, который может лишить меня разума и воли. Дай мне заглушить в себе муки, которые вызывает у меня упоминание твоего имени. Позволь мне, хотя бы на время, не думать о тебе как о человеке, обладающем дьявольскими свойствами. Дай мне забыть о том зле, которому ты был причиной, и помнить лишь о той безмятежности, которая царила средь нас, когда появился ты.
Однажды в солнечный полдень я стояла в дверях своего дома и увидела какого-то человека, шедшего вдоль по берегу реки. Его поступь была неторопливой и небрежной, и в ней не было того изящества и той легкости, которая отличает человека из общества от простой деревенщины. Его поступь была неуклюжей и тяжелой, как у крестьянина. Его фигура была грубой и непропорциональной. Плечи широкие и квадратные, грудь впалая, голова опущена, тело обычных размеров, длинные и худые ноги — таков был его внешний вид. Его костюм вполне соответствовал его облику: шляпа с опущенными полями, потрепанная непогодой, плащ, скроенный и сшитый, по всей видимости, деревенским портным, синие шерстяные чулки и подвязанные ремнями башмаки, которых никогда не касалась щетка и которые потеряли цвет от пыли.
В его облике не было ничего примечательного: таких людей часто можно было встретить на дороге среди зреющих полей. Не могу объяснить, почему он привлек моё особое внимание, разве только потому, что мне редко приходилось встречать подобных людей, кроме как на дороге или в полях. По этой лужайке ступали только те, кто наслаждался прогулкой и красотой окружающей природы.
Он шел медленно, часто останавливаясь, словно изучая свой путь, но ни разу не взглянул в сторону моего дома, как бы позволяя рассмотреть себя. Затем он вошел в заросли кустарника и исчез из виду. Я провожала незнакомца взглядом, пока могла его видеть. Если его образ и остался в моей памяти после того, как он ушел, то только потому, что моя голова не была занята ничем более существенным.