Карвин говорил немного, но все, что он говорил, было преисполнено значительности; он четко выговаривал слова, выделяя голосом каждое из них, чего прежде я за ним не заметила. Несмотря на его странный наряд, его манеры не были грубыми. Он умел говорить на любые темы, не проявляя при этом ни педантизма, ни аффектации. Он не говорил ничего такого, что могло бы произвести неприятное впечатление: наоборот, его речи обнаруживали в нем склонность ко всему благородному и героическому. Он говорил без желания покрасоваться и с той степенью серьезности, которая свидетельствовала о искренности. Он оставался допоздна, отказался провести у нас ночь, но охотно согласился повторить свой визит. Он стал часто приходить к нам. С каждым днем мы все больше узнавали о его чувствах и образе мыслей, но по-прежнему пребывали в полном неведении относительно того, что нам любопытней всего было бы узнать. Он упорно избегал любого упоминания о своем прошлом и настоящем. Он скрывал от нас даже место, где жил в городе.
В этом отношении наше поле деятельности было несколько ограничено; но зато бесспорные огромные интеллектуальные способности этого человека были отмечены нами и обсуждены с гораздо большим усердием, чем они того требовали. Не было ни одного его жеста, ни взгляда, ни слова, которые мы бы не обсудили в нашем кругу и из которых не сделали бы своих выводов. Можно было подумать, что он специально ведет себя так странно и необычно, потому что при всех наших возможностях внимательно наблюдать и слушать, мы долгое время не могли узнать о нем столько, сколько нам хотелось. Он не давал нам в руки никакого материала, на основе которого мы могли бы строить свои предположения.
Существует определенная степень близости, которая возникает среди людей, постоянно находящихся в обществе друг друга и которая позволяет пренебрегать многими правилами поведения, а из них правила вежливости в первый период общения требуют особо точного соблюдения. Позволительно расспросить человека относительно его положения, если только эти вопросы не продиктованы корыстью, и такая осмотрительность не только простительна, но ее просто следует проявлять по отношению к тем, кто ищет нашего общества. Но подобные вопросы задать Карвину было гораздо труднее, чем кому-либо другому, так важно и высокомерно он вел себя.
Однако Плейел стал постепенно предпринимать шаги в этом направлении. Время от времени он возвращался к тем обстоятельствам, при которых они впервые встретились с Карвином, и начинал говорить о различиях между религией и обычаями испанцев и уроженцев Британии. Плейел выражал своё удивление по поводу того, что он встретил нашего гостя в этом уголке земли, особенно после того как Карвин при отъезде Плейела из Испании убедил его в том, что никогда не покинет эту страну. Плейел намекал, что такая перемена в жизни может быть вызвана исключительными и очень серьезными причинами.
Обычно на эти намёки никакого ответа, даже самого уклончивого, он не получал. Британцы и испанцы, сказал Карвин, поклоняются одному и тому же Господу и руководствуются одними и теми же заповедями; свои идеи они черпают из одних и тех же литературных источников; говорят они на диалектах одного и того же языка. Между их правительствами и законами больше сходства, чем различия; когда-то прежде Британия и Испания были провинциями одной и той же империи, объединенной до недавнего времени единой религией.
Что же касается причин, по которым люди меняют своё место жительства, то они неизбежно бывают быстротечными и изменчивыми. Если нас не привязывают к одному месту брачные или родственные узы, или занятие, которое даёт нам средства к существованию, то причин покинуть его найдётся куда больше, и они будут гораздо убедительней, чем те, которые побуждают нас остаться.
Карвин говорил так, словно хотел показать, будто не видит, куда клонит Плейел, но все же некоторые признаки указывали на то, что он никоим образом не хочет раскрыться перед нами. Эти признаки можно было прочитать у него на лице, но не уловить в его словах. Когда хоть что-то обнаруживало наше любопытство в разговоре, его лицо мрачнело, он опускал глаза и принимал свой обычный вид не без видимых усилий. Отсюда было ясно, что о неких событиях в своей жизни он сожалеет и что, поскольку он их старательно скрывает, и даже свое сожаление о них изо всех сил утаивает, эти события были не просто злополучными. Его скрытность проистекала не из желания поддразнить или обмануть собеседника, а из чувства стыда или из осторожности.