Вот таким образом Карвин объяснял все эти случаи. Возможно, здравомыслящему человеку такое объяснение показалось бы наиболее правдоподобным, но для нас оно было недостаточно убедительным.
Что же касается заговора, составленного против меня, то нетрудно было прийти к заключению, что он был либо реальным, либо воображаемым, но его реальность была подтверждена таинственным предупреждением, сделанном в летнем домике, тайну которого я хранила в своей груди.
В таких наших встречах прошел целый месяц. О Карвине мы ничего нового не узнали — ни о его истинном характере, ни о его взглядах. С виду он всегда был одинаков. Никто не обладал таким запасом знаний и никто не был столь искусным рассказчиком, а потому он стал для нас неоценимой находкой. Поскольку дом моего брата находился довольно далеко от города, Карвина часто удавалось уговорить остаться на ночь. Редко два дня подряд проходили без его визита, поэтому его там стали считать почти что своим домочадцем. Он приходил и уходил без всяких церемоний. Когда он являлся, его встречали с искренней радостью, а когда уходил, его никто не удерживал.
Храм оставался основным местом наших развлечений, но наше веселье потеряло свой блеск. Карвин никогда не расставался со своим серьезным видом. Мысль о загадочности его характера и неуверенность в том, приведёт ли дружба с ним к хорошему или плохому, почти не покидала нас, и это очень нас огорчало.
В моем сердце разрасталась тревога. Такая перемена во мне, обычно преисполненной радости и веселья, не могла не быть замечена друзьями. Мой брат всегда был образцом серьезности. Характер моей невестки напоминал глину, форму которой придавали те обстоятельства, в каких ей случалось оказаться. Оставался только один человек, который мог поддержать в нас бодрость духа. Но не потерял ли также и Плейел свою живость?
Он был таким же непредсказуемым, как и прежде, и таким же насмешливым, но он не был счастлив. Знать правду о Плейеле было слишком важно для меня, и я зорко наблюдала за ним. Легко было заметить, что его весёлость стоила ему усилий. Когда его мысли отвлекались, выражение его лица становилось недовольным и раздраженным. Даже визиты Плейела к нам стали менее регулярными и частыми. Можно было предположить, что я от этого начну еще больше беспокоиться, но как ни странно, я находила себе утешение в мысли, что Плейел несчастен.
По моему мнению, он был несчастен только по одной причине. Он грустил не потому, что умерла его саксонская леди и не потому, что ему передалось настроение Виланда или Карвина.
Причина его несчастья крылась в другом. И я приходила в восторг при каждом новом подтверждении того, что причиной тому было мое странное поведение.
ГЛАВА IX
Мой брат получил из Германии новую книгу. Это была трагедия, первый опыт одного саксонского поэта, о котором брату говорили, что он подает большие надежды. В драматическую канву повествования были вплетены подвиги Яна Жижки, чешского героя. Согласно немецкой традиции, трагедия была чрезвычайно многословной и изобиловала различными подробностями. Это был плод дерзкой и необузданной фантазии. Действие представляло собой цепь, сплетенную из поступков отчаянной смелости и неслыханных несчастий. Обнесенные рвами крепости и чащи, засады и битвы, борьба бурных страстей были там изображены в большом количестве и с потрясающей силой. Для чтения этой трагедии вслух была назначена вторая половина дня. Немецкий язык был знаком всем нам, кроме Карвина, без чьего общества мы с общего молчаливого согласия на этот раз обошлись.
Все утро до начала чтения я провела дома. Голова была занята мыслями о моем нынешнем положении. Чувство, которое с новой силой ожило в моем сердце, было связано с Плейелом. Среди своих страданий я не была лишена и утешения. Поведение Плейела в последнее время вновь всколыхнуло мои надежды. Не близится ли час, который сделает меня самой счастливой женщиной на свете? Плейелу казалось, что я питаю склонность к Карвину. Это порождало в нем тревогу,