которую он не в силах был скрывать. Он любил меня, но не надеялся на мое взаимное чувство. Я спрашивала себя, не настало ли время вывести его из этого заблуждения? Но как? Это можно было сделать, только изменив манеру поведения, но как же мне следует себя вести?
Впрямую сказать я ему ничего не могла. Я не имела права выдать себя ни словом, ни взглядом. Он не должен был знать о том, что мое сердце принадлежит ему, пока сам не признается в своих нежных чувствах. Но он должен быть уверен в том, что мое сердце не принадлежит другому, ему нужно дать повод догадаться относительно истинного состояния моей души, его надо подтолкнуть к признанию. Это очень тонкая грань, и как же трудно удержаться на этой грани и не переступить её!
После обеда мы должны были встретиться в храме. До вечера мы не расстанемся. Провожать меня домой было обязанностью Плейела. На небе ни облачка. Легкий ветерок дует постоянно с одинаковой силой и обещает ясный и безоблачный вечер, в этом можно быть уверенной. Луна взойдёт в одиннадцать часов, и в этот час мы пойдем извилистой тропинкой вдоль берега. Возможно, в этот час и решится моя судьба. Если удастся его подтолкнуть к признанию, то Плейел раскроет мне свое сердце, а я, прежде чем снова переступлю этот порог, стану счастливейшей из смертных. Снизойдет ли это счастье? Прилетай на крыльях, ласковый вечер! И ты, луна, прошу тебя, скрой свои лучи, когда мой Плейел будет шептать мне о своей любви. Ни за что на свете я бы не хотела, чтобы в эту минуту увидел он мой восторг и мои пылающие щёки.
Но как же склонить его к признанию? Я должна держать себя в руках. И все же, если люди питают друг к другу взаимное истинное чувство, разве им нужны слова? Разве недостаточно взглядов и жестов, чтобы раскрыть свои чувства? Не видел ли он меня в такие моменты, когда пожатие его руки приводило меня в смущение? И возможно ли, чтобы он принял порывы любви за проявление гнева?
Однако все решит наступающий вечер. Скорей бы он настал! И все же я боялась его приближения. Конечно, я жаждала этого разговора, который должен был стать решающим для меня, и все же страшилась его. Боже, как бы мне хотелось, чтобы этот вечер поскорее пришел и ушел!
Я не имела ничего против того, чтобы мои друзья были настолько же откровенны. Было время, когда такие чувства следовало старательно скрывать от чужих глаз. Увы, эти мимолетные стыдливые побуждения развеялись. Мои колебания были нелепыми и преступными. Подобные сомнения живут во всех сердцах, порождённые неправильным и порочным воспитанием; и они так бы и жили в моем сердце, не стань горе моим уделом. Мои ошибки научили меня уму-разуму: то, что мы якобы не должны обнаруживать своих нежных чувств, на деле является преступной глупостью.
Чтение должно было начаться в четыре часа. Я считала оставшиеся минуты; их бег был одновременно и слишком быстрым, и слишком медленным. Я испытывала мучительное чувство, я не могла ничего есть, не могла ничем заниматься, не могла насладиться даже минутным отдыхом. Когда настало время, я поспешила к дому брата.
Плейела там не было. Он еще не приходил. Обычно он был очень пунктуален. Он проявил горячее желание участвовать в этом чтении. Он должен был читать вместе с моим братом, а он всегда с большим рвением исполнял подобные роли. Дикция Плейела была скорее звучной, нежели мелодичной, и поэтому она больше подходила к неистовой страстности этой трагедии, чем ласкающие слух интонации Виланда.
Что могло его задержать? Может быть он медлит придти по забывчивости? Но это было невероятно. Никогда память его не подводила, даже и в менее важных случаях. Также невероятно, чтобы эта затея потеряла для него интерес, и он не пришел потому, что вечер не сулил ему никакой радости. Но почему мы думаем, что он должен придти минута в минуту?
Прошло полчаса, но Плейел не появлялся. Может быть, он перепутал назначенное время? Может быть, он решил,
что чтение назначено не на сегодня, а на завтра? Но нет, все обстоятельства указывали на то, что такое недоразумение не могло произойти, так как он сам выбрал и день, и час. Сегодня у него не было других дел, а вот завтра ему необходимо было заняться одним делом, которое заняло бы у него все его время: стало быть, его задержка вызвана каким-то чрезвычайным и непредвиденным обстоятельством. Наши предположения были полны беспокойства и тревоги, но все они были тщетны. Вдруг причиной его задержки была болезнь или смерть?
Мучаясь этой неизвестностью, мы сидели и смотрели друг на друга да на тропинку, которая вела к нам от дороги. Каждый всадник, проезжавший мимо, казался нам Плейелом. Час проходил за часом, и солнце, постепенно уходившее за горизонт, наконец зашло. Мои друзья довольно терпеливо отнеслись к отсутствию Плейела. Они сказали, что следует отложить чтение до завтра, и возможно, любопытство и нетерпение вынудят их обойтись без него. Нет никакого сомнения в том, что какая-нибудь вполне безобидная причина помешала ему придти сюда, и они были уверены, что утром они получат от него удовлетворительное объяснение.