Но каковы же, о злодей, твои замыслы? Твой первоначальный план не удался, но ты не оставишь свою жертву в покое. Все, что тебе осталось, — погубить мою репутацию, и мой ангел-хранитель допустил это. Нет никакой возможности избавить Плейела от заблуждения, но если даже мне и удастся, нельзя предполагать, что Карвин прекратит свои злобные уловки: его злоумие придумает тысячи способов достигнуть своей цели.
Почему ты так ополчился против меня? Я могла только молить Господа помочь мне избежать твоей мести! Когда я думала о том, какими способностями наградила тебя природа, о том, какими знаниями ты обладаешь, о том, что твоё тело представляет собой сплав стальных нервов и железных мускулов, что твоими поступками управляет одаренный ум, способный вместить в себя бесконечные познания, я понимала, что обречена. Какое препятствие смогло бы остудить твой пыл или заставить тебя отступить? То, что я до сих пор еще жива, только подтверждало опасность твоих замыслов, ибо остановить тебя могло лишь вмешательство небесных сил.
Предаваясь таким раздумьям, я к концу дня подъехала к дому Плейела. Месяц назад я проделала тот же путь, но насколько же мои тогдашние чувства отличались от тех, что я испытывала теперь! Теперь я искала встречи с человеком, который считал меня самой развращенной женщиной на свете. Я должна защищать свою невиновность, опровергать самые точные и недвусмысленные обвинения, какие только можно придумать. Чем ближе был решающий момент, тем больше я теряла уверенность. Когда экипаж остановился у дверей дома Плейела, силы изменили мне, и я упала в объятия старой служанки Плейела. У меня не хватило мужества спросить, дома ли ее хозяин. Меня терзал страх, что он уже уехал. Но этот страх исчез, когда она спросила, не позвать ли молодого хозяина, который только что прошел в свою спальню. Меня это несколько подбодрило, и я решила немедленно пройти к нему.
Я находилась в таком смятении, что даже не постучала в дверь, а вошла в комнату без всякого предупреждения. Такая внезапность с моей стороны была совершенно непроизвольной. Занятая своими мыслями о важности момента, я не могла терять времени на соблюдение формальностей. Я увидела, что Плейел стоит спиной к входу. Перед ним помещался маленький сундучок с поднятой крышкой, в который он, как мне показалось, складывал свои вещи. В ту минуту, как я вошла, он рассматривал какую-то вещь, которую держал в руке.
Мне стало ясно все, что здесь происходило. Я не сомневалась, что изображение, которое он держал в руке и на которое смотрел так пристально, было моим портретом. Эти приготовления к путешествию, причиной которого явилась я, безнадежность моего визита и безуспешность дела, которое я затеяла, всколыхнули все мои чувства, и я разразилась потоком слез.
Поражённый звуком моих рыданий, Плейел уронил крышку сундучка и обернулся. Серьезное и печальное выражение его лица сменилось крайним изумлением. Увидев, что я не в силах держаться на ногах, он молча подошел ко мне и поддержал рукой. Его доброта вызвала у меня новый приступ рыданий. Я не привыкла находить утешение в слезах, но это было так приятно! В глазах моего друга больше не было гневного выражения. В них было удивление и сожаление. В том, что они выражали, нетрудно было разобраться. Мой приход и эти слезы говорили о моем раскаянии. Несчастная, которую он заклеймил как неисправимую и закоренелую грешницу, теперь мучилась угрызениями совести и пришла для того, чтобы признать свою вину.
Такой взгляд на вещи никак не мог меня утешить. Я только лишний раз убедилась в трудности задачи, которую взяла на себя. Мы оба молчали. Сил и желания говорить у меня было меньше, чем когда-либо. Я высвободилась из его объятий и бросилась на диван. Плейел сел рядом со мной и, казалось, с нетерпением и беспокойством ждал начала разговора. Что я могла ему сказать? Если даже на ум и приходили какие-то мысли, слезы мешали мне говорить.
Несколько раз он пытался заговорить, но, должно быть, его удерживало чувство неуверенности относительно истинного характера происходящего. Наконец, Плейел заговорил прерывающимся голосом:
«Друг мой! Боже, как бы мне хотелось, чтобы я мог называть тебя этим именем! Образ, который я так любил, существовал лишь в моем воображении. Но хотя у меня нет надежды узреть его наяву, ты не можешь не сознавать полностью всего ужаса той бездны, в которую готова броситься. Какое сердце сможет навеки освободиться от повелений совести и добрых устремлений? Я считал тебя самой совершенной и умной среди всех женщин. На мой взгляд, любое твое слово, любое твое высказывание были в высшей степени верными, почти гениальными. Обман не может длиться вечно. Твое образование не могло пройти бесследно. Могучий ум нельзя полностью развратить, и не могла же ты только притворяться умной и благоразумной, не будучи таковой на самом деле. Я слишком поспешил обвинить тебя. Я не перестану надеяться до моего последнего вздоха. Я задушу в себе любое подозрение которое будет говорить мне, что твое сердце безнадежно испорчено.