Между вами состоялось непосредственное знакомство. Я не нуждаюсь в извинениях за ту озабоченность, которую проявлял ради твоего благополучия. Тот, кто наделил меня даром видеть совершенство, заставляет меня его любить. Среди несчастий и опасностей жизни твой образ вдохновлял меня и давал силы. В сравнении с тобой все казалось скучным и недостойным внимания. Твое благополучие следовало обеспечить любой ценой. Ради этого я с радостью отдал бы свою свободу, здоровье и даже жизнь. Разве странно, что я с большой настороженностью следил за настроением и поступками Карвина, что в его присутствии я внимательно прислушивался и приглядывался к тебе, разве странно, что каждое твое слово и каждый взгляд вселял в меня страх, что ты можешь отдать свою судьбу в руки этого человека?
Я был очень осторожен в своих предположениях. Я старался не делать поспешных выводов. Я стремился припомнить все наши беседы, в которых речь шла о любви и браке. Тебе, женщине молодой, красивой и независимой, надлежало руководствоваться в этой области очень твердыми принципами. Твои принципы и были твердыми. Разве их правильность и незыблемость не были доказаны твоим образом действий в случае с этим ловеласом Дэшвудом? Я полагал, что эти принципы помогут тебе избежать опасности и в этот раз. Я и сам воздавал должное несравненным способностям, вкрадчивому обаянию и красноречию этого человека. Он сумел затуманить мне голову, но я никак не мог отделаться от убеждения, будто в его глазах и голосе есть нечто колдовское, что делает его по-настоящему опасным. Я раздумывал о том странном и двойственном впечатлении, которое он производил, — эту странность и двойственность ты первая подметила, — о том насколько непонятен его характер, о том, насколько подозрительна его скрытность, и я решил, что здесь никакая опасность тебе не угрожает. Я принял желаемое за действительное. Я приписывал твою манеру поведения с ним некоему кредо, о котором я до сих пор ничего не знал, но который согласовывался с остальными твоими принципами.
Я недолго оставался в этом заблуждении. Ты можешь вспомнить, как однажды вечером я пришел в твой дом немного раньше, чем обычно, чтобы остаться там переночевать. Когда я подходил к дому, то увидел свет в твоей комнате. От Юлит я узнал, что ты занята писанием. Как твой родственник и друг я считал себя вправе не соблюдать церемоний. Ты сидела у себя в спальне, но твое занятие было не таким, чтобы его нельзя было нарушить, да и время было еще не позднее. Мною овладел дух озорства. Я на цыпочках вошел к тебе в комнату. Ты не услышала меня, и я потихоньку подкрался к тебе и заглянул через плечо.
Я зашел слишком далеко и уже не мог отступить. Как же нам следует остерегаться даже самых первых признаков соблазна! Я знал, что преступно подглядывать в то, что ты пишешь, но полагал, что тебе, по твоему характеру, нечего скрывать. Ты написала куда больше, чем было позволено прочитать твоим друзьям. Я бросил всего один взгляд, чтобы удовлетворить свое любопытство. Я никогда бы не сделал этого предумышленно. Случись малейшая помеха, и я бы отступил, но тут мой взгляд почти невольно упал на исписанный лист. Я успел прочитать только отдельные части предложений, но я понял многое, потому что ты писала стенографией. Я наткнулся на слова «летний домик», «полночь» и разобрал предложение, в котором речь шла о том, стоит ли назначать «следующую встречу» и чего следует от нее ожидать. Все это произошло буквально в одну минуту. Я тут же отвернулся и прикоснулся к твоему плечу, чтобы дать знать о моём присутствии.
Я мог бы извиниться за свое непрошенное вторжение и все тебе объяснить, но ты слишком разволновалась. Ты поспешила убрать свои записи с глаз долой, и тебя, по-видимому, очень беспокоило, успел ли я прочесть что-нибудь, а потому тебе было не до вопросов. Меня очень удивило твое беспокойство, но я не стал допытываться до его причины. Лишь уйдя к себе, я снова задумался над тем, что же произошло.
О какой такой встрече или о каком разговоре ты писала? Я вновь с удивлением вспомнил твое исчезновение накануне вечером, то, как я нашел тебя возле летнего домика на скале, то, как ты не ответила ни на мой первый оклик, ни на второй, твои уклончивые ответы и твое явное замешательство, когда, наконец, ты поднялась наверх. Имело ли это отношение к твоим записям? Когда речь заходила об этом происшествии, тебя обычно охватывала робость и застенчивость. Более того, мне представилось, что в последний раз, когда мы заговорили об этом случае в присутствии Карвина, он переменился в лице. Может быть, у тебя была назначена встреча с ним?