Почему я должен описывать бурю, которая разыгралась в моей душе, описывать, как я метался между горем и желанием отомстить, между гневом и отчаянием? Почему я должен повторять свои клятвы в том, что отныне я стану твоим вечным неумолимым судией, и при этом знать, что я быстро отрекся от своих клятв?
Я сказал довольно. Ты лишила меня своего уважения. Все, что я думаю и переживаю, для тебя не имеет значения. Может быть, мой долг перед самим собой заставит себя забыть о твоём существовании. Через несколько минут я уеду. Распоряжайся своей судьбой сама, и быть может, ее превратности научат тебя тому, чему не сумело научить воспитание».
Это были последние слова Плейела. Он вышел из комнаты, и те новые чувства, что захватили меня, дали мне возможность наблюдать его уход без видимых признаков потери самообладания. Оставшись одна, я задумалась над тем, что произошло. Было совершенно очевидно, что я навеки лишилась счастья. Без него не стоило жить на этом свете, и все-таки я еще не потеряла способности двигаться и рассуждать. Я заметила, что становится темно, и поняла, что следует покинуть этот дом. Я снова села в фаэтон и медленно поехала в город.
ГЛАВА XV
Прежде чем я добралась до города, спустились сумерки. Мне хотелось провести ночь в Меттингене. Мне незачем было торопиться попасть туда до наступления темноты, потому что со мной был преданный слуга. Мои силы были настолько истощены, что мне требовался отдых. С этой целью, и кроме того, желая оказать уважение той, которая всегда относилась ко мне воистину по-матерински, я заехала к миссис Бэйнтон. Её не было дома, но не успела я войти, как один из слуг подал мне письмо. Я вскрыла его и прочла следующее:
«Кларе Виланд.
Что я могу сказать в оправдание своего поведения прошлой ночью? Мой долг — исправить то, что произошло, насколько это в моих силах, но я боюсь, что Вас не удастся убедить принять тот единственный способ, при помощи которого можно исправить положение. Для этого Вы должны встретиться со мной сегодня в Вашем доме в одиннадцать часов вечера. В мои намерения не входит избавить Вас от страха, который Вы испытываете по отношению ко мне, но я хочу просто и по-серьёзному объясниться с Вами. После того, что между нами произошло, Вы можете счесть мои объяснения недостойными Вашего доверия. С этим я ничего не могу поделать. Моё безрассудство и необходимость торопиться не дают мне иной возможности. В назначенный час я буду у дверей Вашего дома. Если Вы согласитесь на мое предложение, сделайте так, чтобы при нашем разговоре никто не присутствовал. Я открою Вам обстоятельства, которые являются чрезвычайно важными для Вас и Вашего счастья. Прощайте.
Карвин».
Что это было за письмо! Человек, известный как грабитель и убийца, человек, покушавшийся на мою жизнь и честь, человек, который прятался у меня в комнате и признавался в самых ужасных и отвратительных замыслах, теперь домогается полуночной встречи со мной! Наедине! Рассчитывал ли он на мое согласие? Что такое он увидел во мне, что могло оправдать его уверенность в моём согласии на такое безумное предложение? Однако он сделал это предложение абсолютно серьезно. В его просьбе не было ни тени насмешки. Если бы его поведение, о котором он упоминает, было бы лишь неучтивым, если бы он просил меня встретиться с ним в присутствии моих друзей, в этом не было бы ничего особенного, но в данном случае автор письма просто сошел с ума.
Я перечитала письмо несколько раз. Просьбу Карвина можно было бы счесть наглой или глупой, если бы это писал кто-то другой, но получить подобное послание от Карвина, который не мог не знать о впечатлении, какое оно произведет, и о реакции, какую оно неизбежно вызовет, было совершенно удивительно. Должно быть, он рассчитывал на успех какого-то заговора, который помог бы ему заставить меня согласиться. Ни один из тех мотивов, которыми я привыкла руководствоваться, не заставили бы меня пойти на свидание с мужчиной в таком месте и в такой час. Еще менее я была склонна встречаться с человеком, запятнанным самыми гнусными преступлениями, с человеком, подвергавшим меня постоянной опасности и навеки разбившим мое счастье. Я содрогалась при мысли о таком свидании. Мне не хотелось даже приближаться к тому месту, где он все еще находился.
Таковы были мои первые впечатления от чтения этого письма. Тем временем, я снова собралась в дорогу. В пути я думала все о том же. Постепенно я отвлеклась от мыслей об этом письме и стала думать о своем разговоре с Плейелом. Я припоминала все детали того диалога, который он подслушал. Мое сердце снова упало, когда я увидела невероятную сложность этого обмана и злополучные совпадения в течении событий, которые могли лишь утвердить Плейела в его заблуждении. Когда он подошел к дверям моей спальни, я от ужаса хранила полное молчание. Возможно, он приложил ухо к скважине, но ничего не услышал. Если бы я подала голос или дала как-то знать о том, что внутри кто-то есть, он бы заговорил, а я бы ответила. Поскольку я одновременно в двух местах быть не могла, а он увидел бы меня дома, и я бы попросту рассказала бы ему обо всем, что произошло, — это избавило бы меня от его смертельных оскорблений. Он прошел в свою комнату, а спустя некоторое время я неслышными шагами прошла по коридору и спустилась по лестнице. Заперев входную дверь, я вернулась уже с меньшими предосторожностями. Он не слышал, как я спускалась, зато легко мог слышать, как я вернулась. И он подумал, что теперь мое позорное свидание окончилось. О чем другом он еще мог подумать? Как же глупо и опрометчиво я поступила! План Карвина удался, благодаря именно этому стечению обстоятельств, в которое едва можно поверить. Все держалось буквально на волоске. Если бы я начала разговор с объяснения того, что произошло в моей комнате, мой предшествующий разговор с Виландом заставил бы Плейела подозревать меня в обмане, но все-таки, если я была на свидании с этим негодяем, когда Плейел дотрагивался до замка в двери моей спальни и потом с такой яростью захлопнул за собой дверь своей комнаты, то Плейел мог задать себе вопрос, каким образом я узнала об этом? Может быть, он и не сообщил брату об этих подробностях, и следовательно, я не могла узнать о них от Виланда, — и таким образом, моя невиновность была бы неопровержимо доказана.