Я протянула к нему руки: «Но кто ж тогда этот убийца? Как и где его нашли? Как доказали его вину?»
«Он сам признался, и его показания подтвердила служанка, которая видела, как он убивал детей, так как она пряталась в этот момент в чулане. Мировой судья из твоего дома отправился снова в дом твоего брата. Он выслушивал и записывал показания единственного свидетеля, когда сам преступник, которого никто не ждал, не звал и не искал, вошел в дом, признался в своем преступлении и отдал себя на милость правосудия.
Затем он предстал перед судом. Тысячи людей, до чьих ушей дошли слухи об этом чуде, пришли издалека, чтобы присутствовать на суде. Было проведено долгое и беспристрастное расследование, и заключенному предложили выступить в свою защиту. В соответствии с этим, он подробно рассказал о мотивах своего преступления и о том, как оно было совершено. »
Тут дядя умолк.
Я умоляла его сказать, кто был этот преступник и каковы были его побуждения. Дядя не отвечал мне. Я продолжала настаивать с новой силой. Я снова стала вспоминать все, что знала сама, и пыталась догадаться, кто бы это мог быть. Я мысленно перебирала весь узкий круг знакомых мне мужчин, ни один из них не мог совершить подобного злодеяния. Снова я начала настойчиво расспрашивать дядю. Могла ли я когда-нибудь видеть этого преступника? Была ли это просто жестокость, или дьявольская месть заставила его совершить преступление?
Некоторое время дядя молча смотрел на меня и слушал мои вопросы. Наконец, он сказал: «Клара, я знаю тебя по отзывам других людей и в некоторой степени по своим собственным наблюдениям. Ты не обычная женщина. До сих пор твои друзья обращались с тобой, как с ребенком. У них были добрые намерения, но вероятно, они не знают, насколько ты сильный человек. Я убежден в том, что твое мужество непоколебимо.
Ты хочешь узнать, кто погубил твою семью, хочешь узнать, как он это сделал и почему. Могу ли я призвать его сюда и дать ему возможность во всем тебе признаться? Может ли он сам все рассказать тебе?»
Я вскочила на ноги и огляделась со страхом вокруг себя, словно убийца был рядом. «Что вы имеете в виду? — спросила я. — Прошу вас, давайте покончим с этой неопределенностью. »
«Не бойся, ты больше никогда не увидишь лица этого преступника, если только он не наделен сверхъестественной силой, способной развязать веревки и отодвинуть засовы. Я сказал, что убийца предстал перед судом и что суд закончился призывом судьи к преступнику высказаться и или признать, или отрицать свою вину. Согласие обвиняемого было дано незамедлительно, при помощи жеста, с величественным спокойствием, которое скорее приличествовало божеству, чем простому смертному. Адвокаты, судьи и все присутствующие были потрясены и, затаив дыхание, наблюдали за происходящим. Один из присутствующих очень точно записал всю речь обвиняемого. Вот она, — сказал дядя, протянув мне рукопись, — можешь почитать на досуге. »
С этими словами он вышел из комнаты. Я не медлила ни секунды. Я развернула рукопись и прочла следующее.
ГЛАВА XIX
Теперь слово в свою защиту должен был произнести подсудимый Теодор Виланд. Некоторое время он стоял, молча озираясь, с кротким выражением на лице. Наконец он заговорил:
«Как странно: меня знают и мои судьи, и те, кто здесь находится. Кто из вас не знает Виланда? Кто не знает его как мужа, отца, друга? И все же меня привлекли к суду как преступника. Меня обвиняют в дьявольском злодеянии, меня обвиняют в убийстве жены и детей.
Это правда, я убил их. Все они погибли от моей руки. Подло было бы пытаться оправдываться. В чём меня призывают оправдываться? И перед кем?
Вы знаете, что все они мертвы и что все они убиты мной. Что вы еще хотите? Хотите ли вы вырвать у меня признание о мотивах моих поступков? Разве вам они уже не известны? Вы обвиняете меня в злодействе, но ваши глаза открыты, ваш разум не изменил вам, ваша память вас не подводит. Вы знаете, кого вы обвинили. Вся его жизнь вам известна, его отношение к жене и детям тоже. Вам известны его прямота, непоколебимость его принципов, и все же вы настаиваете на этом обвинении. Вы привели меня сюда в кандалах, словно преступника, вы считаете меня достойным подлой и мучительной смерти!
Кого же я предал погибели? Свою жену — и своих детей, которым я дал жизнь, — создание, которое, поскольку она превосходила их во всем, я любил больше, чем тех, с кем меня связывали узы естества. Подумайте же, какое злое чувство могло заставить меня совершить такое деяние? Скройте свои дерзкие головы от испытующего взора небес. Спрячьтесь куда-нибудь, куда не проникнет человеческий взгляд. Вы можете сожалеть о своей греховности и о своей глупости, но вы же можете и искупить их.