Мнение дяди произвело на меня сильное впечатление. Я прислушивалась к его доводам и пояснениям с молчаливым уважением. Я была сильно поражена тем, что нашлось объяснение фактам, которые я считала беспримерными, но я была далека от того, чтобы объяснять эти явления так, как объяснял их дядя. В моей голове роились мысли, от которых я не могла избавиться. Я раздумывала о том, что ведь безумие поразило не только Виланда, но и меня, и Плейела. Плейел слышал таинственный голос. Я видела призрак и слышала его. Оно появилось передо мной так же, как и перед Виландом. И всё это произошло в одном и том же месте. Его явление было в обоих случаях совершенно очевидным и поразительным. К какому выводу я должна была придти, даже не будь у меня другой причины для страха? К тому, что мне постоянно грозит ужасная опасность?
Было бы напрасно пытаться описать состояние, в которое меня привела эта мысль. Я дивилась той мгновенной перемене, которая произошла с моим братом. Теперь же, раздумывая о себе, я испытывала десятикратное удивление. Разве я точно так же не превратилась из разумного человека в создание, напичканное безымянными страхами? Разве я не стояла на краю той же пропасти? Ещё до того, как настал новый день, мои руки могли бы быть обагрены кровью, и моим дальнейшим уделом были бы цепи и подземелье.
Неудивительно, что при моей нравственной чувствительности эта новая угроза показалась мне страшнее прежней. У каждого горя есть свое собственное противоядие. Когда поток мыслей причиняет лишь боль, его следует остановить. Смерть — это такое средство, которое находится и в руках природы, и в руках самого человека, и к этому средству мне и придется прибегнуть, думала я с мрачным удовлетворением.
Мое молчание не могло скрыть от дяди того состояния, в котором я находилась. Он прикладывал неимоверные усилия, чтобы отвлечь меня от таких опасных размышлений. Со временем его старания принесли некоторые плоды. Ко мне снова вернулись душевные и физические силы. Я могла подумать о том положении, в котором находился мой брат, и о причинах столь ужасного происшествия.
Я постоянно меняла свое мнение относительно этого дела. Иногда я думала, что привидение носило сверхъестественный характер. У меня не было оснований не верить этому. Я не могла отречься от своих религиозных верований, свидетельства остальных людей были единодушными и единогласными: и то, и другое убеждало меня в существовании дьявольских сил и в том, что они часто вторгаются в пределы нашего мира.
Эти мысли связывались у меня с представлением о Карвине. Есть ли доказательства тому, говорила я себе, что демоны неподвластны человеку? Эту истину могли извратить и принизить только невежды. Догмы простонародья в отношении этого предмета являются на редкость абсурдными, но, хотя ученые могут пренебрегать ими, мы не можем полностью отрицать возможности того, что людям иногда помогают потусторонние силы.
Религиозные предрассудки достойны презрения. Колдовство, его орудия и чудеса, договор, скреплённый кровью, запах серы, раскаты грома — всё это чудовищная чепуха и химера. Все это не имело никакого отношения к событиям, вдохновителем которых был Карвин. Едва ли можно отрицать, что в природе есть сознательные существа, непохожие на людей, но являющиеся такими же носителями духа и сознания. Нельзя отрицать и того, что их помощью можно воспользоваться для исполнения злодейских замыслов. Замыслы этого человека покрыты мраком. Границы его власти неизвестны, но разве не очевидно, что сейчас он напрягает последние силы?
Я вновь перебрала в памяти все, что знала о Карвине. Здесь он проявил свою истинную сущность, оставаясь, однако, в человеческом обличье. Я слышала чей-то голос и видела чье-то лицо, но они принадлежали существу, намеренному не содействовать, а помешать замыслам Карвина. Между ними существовала вражда. Карвин был злодеем, чьим замыслам мешало осуществиться вмешательство свыше. Но как это совместить с той хитрой западнёй, в которую попался мой брат? В случае с ним вмешательство носило и сверхъестественный, и злостный характер.
При мысли об этом мои размышления потекли по другому руслу. В злобности той силы, которая руководила действиями брата, сомневаться не приходилось. Жена брата и его дети были мертвы, они погибли в страхе и ужасе, но разве можно безоговорочно утверждать, что их убийца был преступником? Он был оставлен на суд своей совести, мне было известно его поведение на суде и то, как он вел себя после: все совпадало, ни разу он не отрекся от величия своей добродетели, он отклонил все обвинения, ссылаясь на Божью волю и на свою прошлую жизнь. Конечно, в его речах была своя правда: ничто, кроме приказа свыше, не могло поколебать его волю, и ничто, кроме безошибочного свидетельства Божьего соизволения, не могло поддерживать его дух в его теперешнем состоянии.