Такими были последствия моей безумной неосторожности, и по мере сил, их следовало исправить. Я попробовала заговорить, но Виланд повернулся ко мне и грозным голосом приказал замолчать. Губы мои сомкнулись, и язык прилип к гортани.
«Кто ты такой? — вновь обратился он к Карвину. — Отвечай мне: чей это был образ, чей голос? Это была твоя выдумка? Отвечай!»
Ответ прозвучал, но так невнятно и тихо, что его едва было слышно.
«Я не имел в виду ничего... ничего плохого... если я тебя понимаю... если я правильно тебя понимаю... я появился в коридоре... и заговорил. Это была моя выдумка, но... »
Не успел Карвин произнести эти слова, как весь облик моего брата переменился. Он опустил глаза вниз, он стоял неподвижно и дышал с трудом, словно в смертельной агонии. Карвин, казалось, не мог выговорить больше ни слова. Он легко мог бы убежать, но он был поглощён думами о непонятной и ужасной сцене, разыгравшейся перед ним, а не мыслями о своём спасении.
Внезапно Виланд, некоторое время находившийся словно в оцепенении, начал безудержно дрожать. Он нарушил молчание и заговорил. Самое твердокаменное сердце растаяло бы при звуке его голоса. Он обратился к Карвину:
«Почему ты не уходишь? Кто тебя удерживает здесь? Иди и впредь будь умнее. Мы еще встретимся с тобой, но это будет на Божьем суде. Там я буду свидетельствовать против тебя».
Увидев, что Карвин не двигается с места, он продолжал: «Ты хочешь, чтобы я дополнил список своих злодеяний твоей смертью? Не испытывай моего терпения. Я всего лишь человек, и твоё присутствие может вызвать во мне такую ярость, которую мне не удастся сдержать. Уходи!»
Карвин, тщетно пытавшийся заговорить, бледный, как смерть, с дрожащими коленями, повиновался приказу и медленно удалился.
ГЛАВА XXV
Еще несколько слов, и я навсегда отложу перо. И все же, почему я не сделаю этого прямо сейчас? Все, о чем я рассказывала, было подготовкой к последней сцене, и мои дрожащие пальцы, такие же холодные, как мое застывшее сердце, отказываются держать перо. Это нужно преодолеть. Пусть меня поддержат мои последние силы, пусть они помогут мне выполнить начатое дело. И пусть тогда смерть приходит за мной. Все мои жалобы и роптания поглотит могила.
Все чувства умерли в моей душе, даже дружеские. Написать все это меня заставила ваша любовь ко мне, но я бы не справилась с задачей, если бы при этом не позволила себе роскошь излить свою скорбь. Я полагаюсь только на остаток своих сил. Когда я отложу перо, погаснет и свеча моей жизни: вместе с моим рассказом оборвется и моя жизнь.
Теперь, когда я осталась наедине с Виландом, я осознала опасность своего положения. Было резонно предположить, что предыдущая сцена закончится новым взрывом ярости и убийством. Часть моих страхов не оправдалась. Карвин признался в своих преступлениях и все же ушёл от наказания. Я думала, что Виланд отомстит ему, но он отпустил его, и всё же страх, который я испытывала, был ничто по сравнению с тем, что пришлось пережить моему брату. Я мечтала расправиться с Карвином, я жаждала его крови, а мой брат не двинулся с места и отпустил его с миром. В таком случае, он поднялся выше уровня обычного человека, а я опустилась до уровня животного.
Правильно ли я оценила поведение Виланда? Неужели он так легко вышел из своего заблуждения? Разве могли так быстро измениться его чувства, мог ли он столь быстро изменить своей такой сильной вере? Разве у меня нет причин сомневаться в этом? Я раздумывала над этими вопросами, пока Виланд не привлек к себе мое внимание.
Я увидела, как его губы зашевелились, а взгляд поднялся к небесам. Потом он прислушался к чему-то и оглянулся назад, словно ожидая, что кто-то войдет. Трижды он устремлял взгляд к небесам, и трижды его губы шевелились в немой молитве. С каждым разом выражение сомнения и замешательства все яснее проступало на его лице. Я догадывалась, что это могло значить. Слова Карвина поколебали его веру, и Виланд призывал того посланца, который руководил им прежде, чтобы тот подтвердил правдивость этих слов. Он повторял свои мольбы напрасно, ибо его глаза никого не видели, а уши ничего не слышали.
Он подошёл к кровати и бросил взгляд на подушку, на которой когда-то покоилась голова бездыханной Кэтрин. Потом он подошел ко мне. У меня не было сил посмотреть ему в глаза, я не знала, зачем он подошел ко мне: может быть, чтобы убить.
Увы! Только в ту минуту, когда нам грозит опасность или когда мы подвергаемся искушению, мы обнаруживаем, какие мы есть на самом деле. Такая минута настала и для меня, и я оказалась трусливой и безрассудной. Люди могут по своей воле расстаться с жизнью, и я считала себя способной на это, а вот сейчас я была на грани того, что жертвенный нож вонзится мне в сердце, и я вся дрожала и искала пути к спасению, пусть самого чудовищного.