На мгновение воцарилась тишина. Она длилась ровно столько, чтобы мы снова обрели способность внимать. Затем сверху опять раздался голос:
«Заблуждающийся грешник! Оставь свои заблуждения: не небо и не ад, а твои собственные ощущения обманули тебя и заставили совершить преступление. Избавься от этого наваждения, обрети разум и стань человеком. Перестань быть безумцем».
Виланд открыл рот и заговорил. Его голос был слабым и звучал испуганно. Он обратился с призывом к небесам. Нетрудно было догадаться, о чем он спрашивает. Он сомневался в истинной природе той силы, которая до сих пор руководила его действиями, и он вопрошал, было ли это помешательством.
На этот вопрос громкий голос, который теперь звучал у него за спиной, ответил «да». Затем наступила тишина.
Виланд, утративший все свое величие и героизм, осознавший истину до конца, терзаемый воспоминаниями о своих преступлениях, лишившийся убеждения в праведности своих поступков, осознавший, что он убил жену и детей в результате заблуждения, — Виланд моментально превратился в воплощение всех скорбей.
Он не подумал о том, что этому голосу можно не поверить, как можно было не верить и тому голосу, который звучал прежде, что его точно так же можно принять за обман чувств. Он не задумался о том, что это открытие ни в коей мере не влияет на чистоту его прежних побуждений, что эти побуждения были достойны уважения, что им двигало беспредельное чувство долга и желание высшего блага, которые всегда жили в его душе.
Я не могу описать, как ужасно изменилось его лицо. Слов у него не было. Теперь он опустился на пол и сидел неподвижно, уставясь в одну точку, словно статуя отчаяния.
Вскоре его охватила бурная, но бесцельная жажда действия. Он вскочил на ноги и шатаясь зашагал по комнате. Глаза его были сухи и горели огнем, который сжигал его изнутри. Черты его лица были искажены судорогой. Его губы шевелились, но он не произнес ни слова.
Было невероятно, что эта внутренняя борьба продлится долго. Мое же состояние мало чем отличалось от состояния моего брата. Можно сказать, что я читала его мысли и переживала его муки. О, если бы ты так и оставался безумным! Если бы к тебе вернулось твое безумие с его блаженными видениями! Или, если это невозможно, поскорее бы смерть подарила тебе забвение!
Чего еще я могла пожелать тебе? Тебе, кто соперничал с великим проповедником твоей веры в святости побуждений и в стремлении подняться над всем плотским и победить свое себялюбие? Тебе, кому судьба судила стать жестоким дикарем и детоубийцей? Разве я могла желать тебе жить дальше? Нет.
Некоторое время Виланд бесцельно, казалось, бродил по комнате. Он шел то в одну сторону, то в другую, он то сплетал пальцы, то сжимал руками голову с такой силой, словно хотел раздавить ее. И все это он делал для того, чтобы вырваться из круга мыслей и переключить свое внимание на окружающее.
Вскоре ему это удалось. Казалось, в его мозг проник луч света. Он достиг цели своих усилий. Выход напрашивался сам собой, и брат ясно увидел его. Пока я наблюдала за ним, мои пальцы невольно разжались, и нож, теперь уже ненужный мне, выскользнул из руки и тихо упал на пол. Виланд увидел нож и моментально схватил его.
Я громко вскрикнула, но было слишком поздно. Он воткнул его себе в горло по самую рукоятку, и жизнь сразу же покинула его, вместе с потоком крови, хлынувшей из раны. Он лежал у моих ног, и мне на руки, когда он падал, брызнула его кровь.
Вот так, мой брат, ты окончил свою жизнь! И мне было суждено увидеть это! Твои глаза закрылись, твое лицо обезобразила смерть, твои руки обагрились твоей собственной кровью! Вид этого зрелища ни на минуту не покидает меня. Эта сцена будет стоять у меня перед глазами, пока я не умру.
Как я уже сказала, Карвин вышел из комнаты, но всё ещё находился в доме. Я позвала его на помощь, но едва ли помню, как он вернулся, и с трудом вспоминаю его ужас, его несвязные восклицания, его горячие заверения в своей невиновности, выражение сочувствия и предложение помощи.
Я не слушала его и не отвечала ему. Мне было безразлично, виновен он или нет. Был ли он просто негодяем или самим дьяволом, была его душа черной, как преисподняя, или белой, как у небесного ангела, теперь мне было неважно. Я была не в состоянии думать ни о ком, кроме того, кто мертвый лежал у моих ног.
Я вряд ли заметила, когда он ушёл. Он рассказал обитателям «Шляпы» о том, что произошло, и они поспешили к моему дому. Карвин же, не думая более о своей безопасности, быстро направился в город, чтобы сообщить моим друзьям о моем несчастье.