Вскоре приехал дядя. Тело Виланда унесли, и все думали, что я тоже уйду отсюда. Но нет, я нашла свое место: я останусь здесь и не уйду до тех пор, пока меня, как и Виланда, не вынесут отсюда на кладбище.
Напрасно меня уговаривали, даже грозили увести силой — более того, даже попробовали применить силу — но мне слишком дорог был этот кров, чтобы я могла покинуть его. Что могла сделать сила там, где пропали втуне мольбы и слезы моего старого дяди? Когда меня попытались увести, я пришла в ярость и бешенство, и меня оставили в покое.
Меня просили, меня уговаривали, мне напоминали о моём долге перед Создателем и людьми — всё было напрасно. Пока я жива, я не уйду отсюда. Разве я не испила свою чашу до дна?
Зачем вы терзаете меня своими уговорами и упреками? Разве это поможет мне вернуть утраченное? Поможет вернуть Кэтрин и ее детей? Поможет воскресить того, кто умер у моих ног?
Я буду есть и пить, я буду ложиться и вставать, раз вы об этом просите. Все, о чем я вас прошу, это позволить мне остаться здесь. Что такого неразумного в этой просьбе? Скоро я обрету покой. Здесь мне предстоит испустить мой последний вздох. Прошу вас, не отказывайте мне в моей скромной просьбе.
О, мой досточтимый друг, не говори мне о Карвине! Он рассказал тебе свою историю, и ты снял с него прямую вину за судьбу Виланда. Все это несчастье произошло из-за обмана чувств. Пусть будет так: мне безразлично, каким был источник наших бед, важно то, что эти беды разбили все наши надежды и унесли наши жизни. То, что Карвин начал, он и закончил. В последний раз, когда он применил свои способности, он хотел спасти меня и вернуть разум моему брату. Так он говорит, а правда ли это, мне неважно. У меня только одно желание — поскорее уйти из жизни и разом покончить со всеми жизненными невзгодами.
Несчастный! Уходи же и не терзай меня больше своим присутствием и своими мольбами. Простить тебя? Поможет ли это тебе, когда пробьет твой час? Суди же себя сам, и пусть тебя не волнует приговор остальных людей. Если бы твоя вина могла стать еще чернее, если тебя до сих пор не мучила совесть, то твое преступление стало бы еще более чудовищным, помешай ты мне уйти из жизни. Скройся с моих глаз, если не хочешь помешать мне умереть!
Ты ушел, ропща и жалуясь! А теперь я могу отдохнуть — мой труд завершён!
ГЛАВА XXVII
(написанная три года спустя, в Монпелье)
Я верила в то, что отложила свое перо навеки. И уж совсем не предполагала, что буду жить в этой части света. Мне казалось, что жизнь моя кончена, и я твердо была уверена в своей скорой смерти.
Конечно же, у меня были причины устать от жизни и постараться оборвать все нити, связывающие меня с нею. Я не только мечтала о смерти, но и была уверена, судя по состоянию моего здоровья, что мне ее не избежать, даже если я этого очень захочу. И всё же я жива и здорова, и даже не несчастлива, и нахожусь за тысячи миль от своей родной земли.
Таков человек. Время стирает самые глубокие впечатления, и самое тяжелое горе постепенно затихает и изживает само себя. Бесполезно приводить любые аргументы, бесполезно читать морали, любые увещевания, пусть самые убедительные и самые трогательные, не окажут никакого воздействия или будут с негодованием отвергнуты, и все-таки день за днем буря наших чувств будет затихать и постепенно наступит покой.
Возможно, я сумела преодолеть свое горе, благодаря происшествию, которое заставило меня покинуть мой дом. В конце своего длинного и, как я тогда думала, последнего письма к вам, я упомянула о своем решении встретить смерть в том самом доме, который был свидетелем моего несчастья. Мои друзья горячо и настойчиво пытались отговорить меня. Они справедливо полагали, что постоянное напоминание о судьбе близких только усилит мою боль. Единственным надежным средством от болезни они считали быструю смену впечатлений и отрешение от всего того, что могло бы напомнить мне о моей потере.
Я отказывалась слушать их уговоры. Мне казалось, что в моем тяжелом состоянии быть оторванной от этого дома означало только углубить своё горе. В моих глазах любой человек, пытавшийся заставить меня покинуть место моей вечной печали и уныния, был моим врагом.
Рассказывая вам всю эту историю, я испытывала некое подобие чувства удовлетворения. Мой дядя настойчиво отговаривал меня от этого, но его уговоры были бесполезны, так же, как и уговоры остальных. Им хотелось уговорить меня, но они быстро поняли, что лучше уступить. Рассказав эту историю, я как бы опустила занавес над сценой. Унялась снедавшая меня лихорадка, и я почувствовала себя опустошенной. Любое усилие, даже самое слабое, давалось мне с трудом, и в конце концов, я отказалась вставать с постели.