Вскорости побережье было уставлено остовами стругов с изогнутыми форштевнями, глядевшими в небо, и белыми досками шпангоутов, напоминавших человеческие ребра. И вот уже корабельщики приколачивали заградительные брусья поверх бортов. На смену им пришли конопатчики — вооружившись ворохами пеньки, они занялись заделыванием щелей между досками обшивки, после чего красильщики, распевая задорные песни, начали раскрашивать борта разноцветными полосами — красными и черными, зелеными и желтыми. Из кузниц валил густой дым и слышались звонкие удары молотов. Потом появились именитые ленники — они покинули свои фьефы, чтобы помочь корабельщикам в спуске стругов на воду. Когда корабли наконец были готовы, их установили на деревянные катки и с помощью толстых канатов поволокли к морю. И вот они уже стоят борт о борт на приколе неподалеку от берега, ожидая своего часа. Иные пришлые люди, жившие вдали от побережья и редко видевшие море, говорили, будто эти корабли удивительно похожи на легендарные «морские колесницы» людей с севера. Как же они заблуждались! Чтобы в них могли поместиться осадные орудия, подвижные разборные башни, придуманные нашим на диво прозорливым герцогом, тяжелые боевые кони и тягловые лошади, колья, шесты и полотнища для шатров, сундуки и ящики с провизией, питьем и прочей снедью, корабли пришлось делать более широкими и глубокими, естественно, в ущерб их маневренности. Однако форштевни у них и правда были острые, из-за чего люди, не искушенные в мореходстве, принимали их за драккары наших предков. Как и на норманнских драккарах, на наших стругах были полосатые паруса, то есть, я хочу сказать, сшитые из разноцветных полос. Помимо того, в безветрие наши корабли могли ходить и на веслах.
Однако, поскольку строить суда нужно было очень быстро, на большинстве из них недоставало носовых и кормовых фигур с устрашающими клыкастыми пастями, остроконечными ушами и пунцовыми глазами — вместо этих чудищ на носу и корме стругов зияли глубокие впадины. Зато «Мора», флагманский неф, предназначенный для герцога и его свиты, превосходил все остальные изяществом формы, яркостью красок и украшавшей его нос медной скульптурой в виде мальчика. В правой руке он держал трехзубый штандарт, а в левой — рог, поднесенный к устам. Иные утверждали, будто мальчик являл собою точную копию старшего сына Вильгельма и Матильды, будущего герцога Нормандского. Что до меня, знавшего Роберта[40], коему в ту пору было двенадцать лет и который впоследствии получил прозвище Коротконогий, то я в этом очень сомневаюсь. Я скорее склонен думать, что мастер, изваявший сию фигуру, воплотил в ней гений самого Вильгельма в пору его отрочества.
Но что бы там ни говорили, а корабль действительно был чудом, вызвавшим всеобщее восхищение, это был подарок герцогини Матильды, и построила она его на деньги из своей личной казны. Ее примеру последовали и другие знатные дамы Нормандского герцогства. Равно как и настоятели благоденствовавших аббатств: Бекского, Жюмьежского и Сент-Эвруского, не желавшие уступать в щедрости епископу Одону. Малоимущие сеньоры по двое, трое и четверо складывали свои средства, чтобы построить и оснастить один корабль. Деревенские жители, преданные сиру Вильгельму, из чисто нормандской гордости тоже не пожелали остаться в стороне. Повсюду: и в убогих лачугах, и в роскошных дворцовых покоях — женщины ткали льняные полотна для парусов. В гаванях мореходы вязали пеньковые канаты. Кузнецы, покончив с якорями, принялись ковать гвозди и оружие. Время бездействия, праздности и раздоров закончилось: в Нормандии кипела работа, и каждый нормандец считал своим долгом помочь общему делу либо трудом своим, либо деньгами. Святые отцы, забыв покой и отдохновение, дни и ночи напролет творили молитвы и пели гимны, вымаливая покровительство у Господа и подмогу у ангелов его. Нормандцы — крестьяне и горожане, лесорубы и плотники, красильщики и кузнецы, мастера и подмастерья, стар и млад — все до единого подчинялись отныне воле лишь одного человека, твердого и решительного, — нашего герцога. Я видел все это собственными глазами и могу с уверенностью сказать: действительно, не было ни одного нормандца, который так или иначе не оказался бы причастным к нашему великому и правому делу, и хотя победа наша стала венцом творенья одного человека, путь к ней проложил весь народ.