Гарольд поднял руку, чтобы заслонить глаза от света.
— Нет, я не сошёл с ума. Я пошёл по единственному пути, ведущему к свободе.
— Добровольно отказавшись от короны, от цели всей вашей жизни! — Подсвечник задрожал в руках Эдгара. — А что же делать нам, тем, кто верил в вас, следовал за вами в печали и радости, умирал за вас? О великий Боже, неужели это говорит сын Годвина?
Гарольд беспокойно задвигался в кресле.
— Идиот, разве ты не знаешь, что, если я откажусь принести клятву Вильгельму, он никогда не отпустит меня? Что вы будете делать тогда? Вы, те, кто верит в меня? Разве тогда я не предам вас? Отвечай!
Эдгар с грохотом поставил подсвечник на стол.
— Мой господин, у меня нет слов, я ничего не понимаю. Умоляю вас, объясните мне, что происходит!
— Я уже сказал тебе, это единственное, что мне осталось. Если я откажусь, то останусь пленником и потеряю всё, чего я с таким трудом добивался всю свою жизнь. — Он немного помедлил, а потом многозначительно добавил: — Разве ты забыл, как год назад я поклялся вырваться из сетей Вильгельма любой ценой?
— Что она вам даст, эта полусвобода? — сказал Эдгар. Тут он неожиданно понял, что означают слова графа, и, опустившись на стул, склонил голову, вцепился пальцами себе в волосы и с горечью произнёс: — О Боже мой! Я и впрямь глупец. Как я мог подумать, что Гарольда, сына Годвина, разорвёт на части, если он нарушит своё слово. Простите меня! Я жил пустыми мечтами.
Ярл поднялся и, подойдя к столу, встал перед Эдгаром, оперевшись обеими руками на стол, разделяющий их.
— Скажи мне, что я должен сделать: нарушить слово, данное Вильгельму, или предать Англию? — сурово сказал он. — Говори! Мне придётся сделать одно из двух. Должен ли Я уберечь свою честь и отдать Англию в руки этого нормандского тирана? Этого ты от меня хочешь? Это будет поступок, достойный Гарольда, сына Годвина. Если таково твоё представление обо мне, то откинь его и узнай меня таким, каков я есть на самом деле, я не просто игрушка для твоего воображения! Я стою за Англию и не отдам её до тех пор, пока я жив. Думай обо мне что хочешь; пусть мне придётся предать всех вокруг, Англии я буду верен до конца. Какое мне дело до того, что душа моя будет гореть в аду, если обо мне скажут, что всё, что я ни делал, я делал для того, чтобы Англия была в безопасности?
Его голос наполнял комнату, и, когда он вдруг замолчал, всё опутала давящая, томящая тишина. Свеча горела ровно, воздух как будто застыл, за окном в темноте ночи светила одинокая звезда.
Уханье совы нарушило тишину. Эдгар вздрогнул и поднял голову.
— Простите меня! — сказал он изменившимся голосом. Он помрачнел. — Что за дьявольская выходка поставить вас в такое положение! Велика будет расплата! А он не может догадаться, мой господин? Он не может заподозрить, что подобная клятва не свяжет вас?
— Заподозрить! Он знает, — ответил Гарольд. Он начал расхаживать по комнате, у него вдруг вырвался маленький смешок. — Ланфранк!
Он расстегнул пояс, стягивающий его плащ на талии, и бросил его на стол.
— Неужели ты ещё ничего не понял? Когда английская корона будет на моей голове, подумай только, какой крик поднимет против меня Вильгельм: ведь Гарольд нарушил свою клятву.
— Это серьёзное обвинение, милорд, — тихо сказал Эдгар. — Преступление против Бога и рыцарской чести, оно оставит несмываемое пятно на вашем щите.
Он неожиданно вскочил и отпихнул ногой стул.
— Я думал, он хорошо относится к вам. Все эти недели, что вы спали, ели, сражались вместе... У него два облика! Волк!
Гарольд перестал ходить и с удивлением посмотрел на Эдгара:
— Ты не прав. Ты думаешь, он притворялся, будто я ему нравлюсь. Но он был искренен, и если я подчинюсь его воле, то могу быть уверен в его преданной дружбе. Ведь он предложил мне... Да ладно, не стоит об этом. Я выбрал для себя дорогу и должен пройти её до конца, — Гарольд подошёл к Эдгару и сжал его руки в своих. — Ты думаешь, у меня сейчас легко на душе? Поддержи меня, верь в меня, несмотря на то что я беру на свою душу грех клятвопреступления. Теперь я, как никогда, нуждаюсь в твоём доверии.
Он отпустил его. Эдгар опустился перед ним на колени.
— Видит Бог, я верю вам, мой господин, и вы знаете это. Что бы ни случилось, я буду до конца следовать за вами.
Гарольд положил свои руки ему на плечи.
— Да, я знаю, — он поднял своего верного подданного. — Уже поздно, и мне больше нечего тебе сказать. Теперь ступай и молись от том, чтобы Вильгельм не потребовал от меня такой священной клятвы, нарушив которую я навсегда потерял бы шанс получить прощение святой церкви.
На следующий день они продолжили свой путь. Эдгар ехал подле своего господина и держался на расстоянии от своих нормандских друзей. Фиц-Осберн попытался было подшутить над его холодностью, но осёкся, заметив, как нахмурился Рауль. Он пустил лошадь галопом и поскакал рядом с Раулем.
— Что его так тревожит? — спросил он. — Я уже много лет не видел его таким.
— Оставь его, Вильям! — устало ответил Рауль. — Неужели ты не догадываешься, как сильно он нас сейчас ненавидит?
— Ненавидит нас! — воскликнул Фиц-Осберн. — Что, из-за этой клятвы, которая должна быть принесена в Байо? Нет, не может быть, какое ему до этого дело?
Рауль раздражённо вздохнул:
— А как бы мы себя чувствовали, окажись Вильгельм на месте Гарольда? Я не сомневаюсь, что Эдгар любит своих друзей, как и прежде, но в глубине души он хранит ненависть ко всей нашей расе. Оставь его, ты ничего не сможешь изменить.
— Но я не вижу никакой причины, — настаивал Фиц-Осберн. — Ведь ярла Гарольда никто не принуждал, они договорились с Вильгельмом, как принято между двумя хорошо понимающими друг друга людьми. Черт возьми, да почему ты смеёшься?
— Никакого принуждения? — ответил Рауль. — Боже мой, Фиц-Осберн, неужели пытка — это единственная сила, которая тебе известна? Давай прекратим этот разговор.
Они без приключений прибыли в Байо, там их ждал епископ. Если ярл и искал среди собравшихся приора Хелуинского, то не нашёл его. Ярл Гарольд был, как всегда, весел, спокойно разговаривал с герцогом и с Одо, часто смеялся над разными шутками, в общем, вёл себя так, будто его ничто не беспокоило. Только его подданные Эдгар, Элфрик, Сигвульф, Эдмунд, Освейн и Эрнульф были мрачны и с беспокойством и горечью смотрели на своего господина. Каждому он доверил свою тайну. Каждый поклялся хранить молчание, но, хотя они решительно заявляли, что подобная клятва не свяжет ярла никакими обязательствами, всё-таки дурные предчувствия мучили их, смутные опасения закрадывались в их души.
В первый вечер их пребывания в Байо ничего не было сделано, но уже утром следующего дня в зале церковного собора была назначена церемония произнесения клятвы.
Герцог в короне, с обнажённым мечом сидел на троне. За ним расположились рыцари и знать; перед ним в центре зала стояла какая-то большая ёмкость, полностью скрытая под золотым покровом. Рядом ожидал епископ Одо, с ним были его капеллан и несколько священников.
Утро было необычайно яркое. Солнце, проникая в зал, золотило стены, в его лучах кружились в танце сотни тысяч пылинок. В огромный, прохладный, серый зал неслышными шажками прокралось тепло. Через незастеклённые окна слышался шум города.
Ярл Гарольд зашёл, когда все уже собрались. Его свита следовала за ним.
У него на плечах был небесно-голубой плащ, на руках сверкали золотые браслеты. Раулю пришла в голову странная мысль о том, что вместе с Гарольдом в зал вошёл солнечный свет.
Он задержался на пороге, быстро огляделся. В конце зала герцог на своём троне, за ним Фиц-Осберн, Мортен, Грантмеснил, Тессон, Сент-Совер, де Гурней, де Монфор, Джиффард — одним этим коротким взглядом он охватил их всех. Они спокойно стояли, мрачно, как ему показалось, наблюдая за ним.