За десять дней Жан-Марк Расьоль написал почти тридцать страниц. Его перо, и всегда-то резвое, передав полгода назад эстафету погони за словом компьютерным клавишам, лишь на вилле Бель-Летра обрело ту степень легкости, которой судьба одаривает писателя в лучшем случае два раза в жизни — когда он создает шедевр и когда вместо шедевра производит на свет ублюдка. Трепетно относясь к вопросам продолжения рода, Жан-Марк принял необходимые меры предосторожности: взвесив многажды все «за» и «против», он избрал для себя тот маршрут, на котором не мог оскользнуться. И теперь, словно длинноногая вышколенная борзая, подросший крыльями и вытянувшийся в струну Расьоль мчался по следу вьющегося сюжета с наслаждением ликующего ловца. Победа была близка. Чутье подсказывало нужный ритм гона, а в ушах уже раздавался сладкий гул охотничьего рожка.
Жизнь научила Жан-Марка безжалостности в работе: только так можно было добиться правдоподобия, а оттуда до правды — рукой подать… В нынешнем веке сострадание для писателя пагубно. В том Расьоль был вполне убежден. Мать Тереза хороша лишь для монастырей, распухших от скуки домохозяек да зашибающих гонорары на репортажах из голодающей Африки пронырливых комментаторов, которых за камерой ждет наготове ревущий моторами вертолет. В литературе же верх одерживает Медея, способная уничтожить своими руками своих же детей…
Опыт подсказывал, что там, где можно подумать хорошо или плохо, лучше довериться худшему: беллетристика — не молельня, а скорее чистилище. Это-то и привлекает миллионы — ступить за пределы обмана реальности в обман ханжеской совести, по-мазохистски упивающейся чьей-то выдуманной греховностью и втихомолку примеряющей на себя все соблазны ее преимуществ.
Вывод: Лира фон Реттау — авантюристка, решившая позабавиться за счет громких имен и таким образом забронировать билет на экспресс, отправляющийся в столетнее путешествие. При ее непомерном тщеславии вилла Бель-Летра — не цена за этот билет: хитрой бестии удалось получить на него все скидки, какие только возможно придумать.
Во-первых, она вошла навеки (как точно здесь это слово!) в историю.
Во-вторых, вошла туда навсегда молодой и, признаться, смазливой, что явствует из двух портретов, сделанных в тот самый год.
В-третьих, она вплыла туда в ореоле легенды утопшей русалкой, как жертва великой (см. список имен!), но низменной ревности или любви.
В-четвертых, ее средств оказалось довольно, чтобы продолжить круиз даже после того, как уставший экспресс притормозил у шлагбаума с круглой отметкой «2000»: тому доказательством их, Расьоля с компанией, на вилле сегодня присутствие.
В-пятых, пожар, случившийся в ауслебенском доме сразу после исчезновения досточтимой хозяйки, лишь подтверждает эти догадки: тут ощутим почерк бывалого шахматиста, набившего руку на партиях в блиц, — достаточно вспомнить ее разминочные потешные поединки, когда она назначала свидание, но сама на него не являлась, ставя сопернику мат в один ход.
В-шестых, пресловутая рукопись Якоба Беме, набор которой со страху рассыпали сразу по смерти ее бедолаги-отца, так никогда и не была предъявлена взорам жаждущей публики, хотя Лиру о том и просили — если не опубликовать, так хотя бы дать ознакомиться с текстом профессорам-богословам. Фрейлейн была непреклонна: как повар, знающий толк в редких специях, она понимала, что Беме нужен ей на потом — добавить пикантное зернышко мистики в уже закипавший в кастрюльке сюжет. Неслучайно, по слухам, рукопись эта так и сгорела в секретере фон Реттау, ключ от которого она постоянно носила с собой.
В-седьмых, рожденная смертью особа вполне могла испытывать шизофренический интерес к идее своего бессмертия — если не физического, так наглядно-символического, а наша смышленая Лира была без ума от символики (здесь сошлемся на фрески и надпись на арке).
В-восьмых, идея бессмертия вплотную ее подводила к идее двойной — вот она, сублимация энергии возмещения по утрате обоих родителей! — или, скажем, раздвоенной жизни, услаждающей аппетит ее извращенной фантазии. Подыскать себе где-нибудь тихий приют — с ее-то деньгами! — было проще простого. Поменять свое имя, сочинить под него удобное прошлое, стать невидимым двойником себя же самой — чем не драма! При этом никто не дерзнет оспаривать авторство, потому что элементарно пьесу эту никто никогда не прочтет: драма, написанная для Лиры фон Реттау ее же придворным и преданным автором — Лирой фон Реттау. Написанная, заметим, не словами, а судьбами, и поставленная в декорациях терпеливого времени на просцениуме знаменитого своей тягой к фривольным комедиям театра — истории!