— Ну так докажите! — подался к нему всем телом Расьоль и, побелев от боли, дошипел свой призыв: — Раскройте прикуп — и дело с концом.
Дарси качнул головой:
— Не время.
— Будете так топотать, Жан-Марк, неприятно застудитесь. Как-никак восседаете в шортах.
— Но ведь он издевается, Суворов!.. Строит хорошую мину при слабой игре. Полагаю, крыть ему нечем.
— Протоколы допросов. — Голос Дарси был тих и серьезен. — Полистайте их на досуге. Может статься, обнаружите в них кое-что интересное.
— Ах, вот он о чем! Вы слышите, Суворов? Теперь мне понятно, кто развесил на нашем табло страницы из тома с материалами следствия. Оскару не дает покоя выходка Пенроуза, помните? Когда тот на вопрос дознавателя о возможных причинах исчезновения Лиры вдруг взял да и выпалил сдуру, что ее погубили они — хвастливая кодла писателей… Но ведь это истерика, Дарси! Обыкновенная английская истерика обыкновенного английского джентльмена, сидящего в обыкновенном английском смокинге на обыкновенном совсем не английском допросе. Противно и слушать.
— Вы только что сами настаивали на разговоре.
— Не на таком ерундовом. Чтобы посмеяться, с меня хватит шуточек этого русского, который к тому же совсем и не русский, а, признаться, черт знает кто, потому что совсем не еврей…
— Погодите, Жан-Марк, — сказал Суворов. Дарси тут же напрягся. — Оскар, мне бы хотелось задать вам вопрос.
Англичанин раскурил трубку и, откинувшись в кресле, показал глазами, что хоть и противится, но не возражает.
— Отчего вы настаиваете на виновности вашего соотечественника? Почему, например, не Фабьен?
— А при чем здесь Фабьен? — встрепенулся Расьоль. — Фабьен себе трахнул ее и забыл. Какого лешего ему было кончать эту стерву?
— Хорошо, я отвечу, — сказал Дарси. Голос теперь был каким-то стерильным, будто он полоскал перед тем глотку йодом. Таким голосом экскурсоводы угождают толпе иностранных зевак. — Не скрою: мне, господа, удивительно, отчего ваш пристальный взгляд не всегда отличает должная степень старания. Иначе бы вы не прошли мимо строк, в которых все трое поминают тот злополучный рассвет. Каждый из авторов делает это, заметьте, на собственный лад. Если в текстах Горчакова и Фабьена рассвет уже явлен в своем несомненном присутствии, то у Пенроуза он отнюдь не обязательно сопрягается с трагической минутой расставания. Вот, дословно, что он говорит: «Мы были с ней там, куда не пускают тела, в то время как наши тела ждали там, где их уже предали души. Соитье свершилось. Мы рухнули вниз. Мы разбились. Лишь смерть поджидала холодный рассвет…»
— Высокопарная белиберда, — припечатал Расьоль и, войдя в раж, чуть не сплюнул себе на колено, забытое по легкомыслию на подлокотнике. — Небрежная работа болезненного воображения. Ничего у них там не разбивалось, а вот тело его к ее прелестям и вправду не допустили. Пришлось отдуваться бедняге Фабьену. Уж он-то, надо думать, не ударил лицом в грязь…
— И не надоело вам корчить из себя мексиканского мачо, проглотившего на спор сомбреро? — перебил Суворов и хитроумно добавил огня: — Мне кажется, Дарси подметил то, что от нас с вами непростительным образом ускользнуло: строки Пенроуза вполне можно прочитать так, будто его ночная встреча с Лирой фон Реттау не только предшествовала рассвету, но и не дождалась его. Скажите, Оскар, я правильно вас понимаю: вы считаете, эта дамочка не удовлетворилась единственным посещением? И потому допускаете, что при желании ее могло хватить на двоих? Когда же Пенроуз уразумел, что, уйдя от него, она направилась к Горчакову, это его так расстроило, что он почти потерял рассудок и отважился ее убить?
— Ничего себе! — запамятовав про травму, Расьоль подскочил в своем кресле и взвыл: — У-у-у… У-у… У, у, у!.. У-у меня слов нет! Это ж надо! Значит, Пенроуз и Горчаков позабавились, а Фабьен в отместку поимел ее труп, да и то — на бумаге? Так, что ли? Ничего себе! Да вы извращенцы, господа. Притом наглые!..
— Успокойтесь, Расьоль, — сказал Дарси. — Я вовсе не утверждал, что вторым в ту ночь был Горчаков. Мог быть не он, а Фабьен…
— Но — вторым? Хорошо же вы все разложили! А потом ваш Пенроуз утопил, как котенка, девицу, предложив горюющим олухам бросить жребий, кто из них все же был там вторым? Чудеса! Не находите, Георгий?
— Дуэль! — вспомнил Суворов. — Он подстроил дуэль. Я понял! Дарси считает, что, если Пенроуз не знал, кто из них был вторым, но догадывался, что вторым кто-то все-таки был, он решил отомстить им обоим, спровоцировав ссору. Так, по крайности, мог он разделаться с тем из двоих, кто делил фифти-фифти с удачливым третьим его, Пенроуза, подозрения. Вот что было, считает коллега. Я прав? Но на всякий пожарный он стал еще и нести околесицу в ходе допросов: дескать, если кого-то из двух упекут — поделом… Ну, Дарси, вы и эквилибрист! Ни за что б не подумал.