Второй персонаж, оптимист, напротив, с первой минуты очень хочет поверить в предсказанные события и потому всякий раз делает, почти незаметно, ловкий шажок навстречу пророчеству, будто подсказывая ему кратчайший путь к осуществлению. Но, подсознательно понимая, что это игра в поддавки, он жаждет дождаться реального хода от Провидения. Тщетно: оно безучастно молчит. Обуреваемый чувством, что жизнь его — лишь подделка, он решает уйти из нее, однако вместо яда, по-свойски добытого им у приятеля-медика, выпивает залпом изрядную дозу слабительного. Смерть оборачивается для него диареей…
Третий герой, преуспевающий врач, старается подойти к прорицаниям философски: если пророчества сбудутся — им уже заготовлен заранее вывод о том, что они лишь совпали с алгоритмом его персональной судьбы, а она для него непременно отмечена внутренней логикой смысла. Если же предсказания не сбудутся — что ж, значит, алгоритм аферисткой-колдуньей просто не был угадан. Когда же в дело вмешивается случай и третье пророчество куда-то от него «убегает», герой вдруг осознает (точнее, логически вычисляет), что жизни-то не было вовсе — той жизни, что могла быть объяснена, а значит, и спасена, посредством раскладок и формул. Ибо она, жизнь, — совершенная абракадабра, не поддающаяся рациональному постижению… Дабы усугубить эффект, автор вынудил персонажей многократно сверять и подводить часы, чьи непокорные стрелки то безнадежно опаздывали, то куда-то спешили — в поисках времени, в котором «сейчас» и «всегда» слились воедино и умерли смыслом.
Роман завершался тем, что врач, подавленный своим открытием, по ошибке выписывает попавшему к нему на прием Оптимисту вместо микстуры от расстройства кишечника сильнодействующий рвотный порошок, сопровождая рецепт словами: «Попробуйте это. Оно вам поможет наверняка. Оно всем помогает…»
Восторженные рецензии и стремительно расходящиеся тиражи лишь подтверждали, что со своим рецептом письма Дарси не ошибся. Однако самого Оскара не покидало ощущение, что слава его незаслуженна. Если честно перечитать все, что когда-либо выходило из-под его удачливого пера, можно сделать неутешительный вывод: ни в одном из произведений Дарси и близко не подошел к тому, о чем мечтал с детства, — нарисовать жизнь такой, как она есть (если, конечно, она-таки есть!). Его персонажи были скорее занятными схемами, упрятанными под мазками тонко выписанных портретов. Но, похоже, у этих портретов под гримом так и не появилось ни разу лица.
Впрочем, автора ли в этом винить? Он лишь делает то, что умеет. И делает, в общем, неплохо.
Он взглянул на часы: половина четвертого. Пусть реального времени нет, всегда есть перед ним обязательства. Оскар Дарси, на выход: вас ждет журналистка!..
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ (Чистилище)
— Товарищ, вы куда?
— Мне сказали, надо бы прежде помыться…
— Вход в Чистилище строго по пропускам. Ну-ка займите очередь!
— Она уже ждет. — Встретившийся на лестнице Суворов был лаконичен, но в глазах его затаилось злорадство. Так смотрит пациент, минуту назад узнавший, что его операцию отложили и прежде под нож пойдет сосед по палате. — Представьте себе, Жан-Марк не угадал лишь с протезом. Все остальное сошлось на все сто. Разве что Расьоль дал маху с бородавкой.
— Но ведь он как будто ничего о бородавке не говорил?
— Оттого и дал маху. Впрочем, сами увидите…
Дилемму с галстуком Оскар решил быстро: достаточно было повертеть его в руке и вообразить насмешки кривляющихся паяцев, которые изведут потом своими шуточками. Так что галстук был скомкан и, словно потерявший пару носок, закинут назад в шифоньер.
При виде журналистки Дарси, хоть и набравшийся загодя мужества, приуныл, убедившись, что Суворов не хватил через край: Гизела мало чем отличалась от киношной Годзиллы. Ну, может быть, только улыбкой — в том смысле, что голливудская сестрица была все же улучшенной копией.
— Сэр Оскар! Вы почти вовремя. — Рука оказалась на ощупь слесарным ключом. — Рада знакомству.
— Взаимно, — выдавил Дарси и машинально покосился на часы.
— Не волнуйтесь, управимся, как оговорено. — Гизела щедро плеснула из чайника кофе и по-хозяйски хлебнула из громадной бадьи. Звук был такой, будто в цеху включилась продувка. — Вот вам вопросы. Отвечайте не слишком пространно. А я буду сидеть и следить за вашим лицом.