Коронеров в Германии нет, зато есть полицейский участок. Горчаков сообщает туда, что поблизости может быть труп. С той минуты в Дафхерцинг врывается, словно смерч, суета: подгоняемый сворой собак, проигравший сюжет снова пущен по ложному следу — напомню: по следу бесследья. Все кругом ищут смерть. Только где ее взять, если вилла пуста? Да, пожалуй что, в озере. Так и быть, отправляем героев туда.
И пока они хмуро взирают, как отряд водолазов ковыряет гарпунами в илистом дне, предположим, что Лира фон Реттау — жива.
Проведя упоенную ночь с умельцем Фабьеном, она вышла из комнаты. Точно с хитрым сообщником, сверив с рассветом пружинистый шаг, переждала секунду на лестнице и, прося торопливой мольбой тишину о простом снисхождении, спустилась бесшумно в подвал. Потолкала в немое плечо прикорнувшую возле ступенек блаженно-глухую служанку и, соблюдая навязанный той уговор, обменяла свое достоверное платье на безликий кухаркин убор. Страсть к игре, как известно, была в ней заложена с детства. Лицедейство у Лиры в крови: вспомним здесь, господа, даровитую мать и подспудную тягу к особо трагическим пьесам. Не пора ли признать, что и склонная к проискам дочь управилась с ролью достойно: в ее собственном театре вот уж век как дежурит на входе аншлаг…»
Пока Расьоль читал, Дарси сидел, прикрыв глаза и опустив на руки голову, Суворов смотрел в потолок, а Турера не сводила с француза тревожного взгляда. Время от времени Жан-Марк припадал к фужеру с вином, делал глоток и двигался дальше. Все в той же иронической интонации, ни разу не сбившись с принятого ритма издевательского стиха, он продолжал вещать о том, как Лира фон Реттау добирается на велосипеде до железнодорожной станции в Берг-ам-Зее, покупает билет и направляется для начала в Мюнхен, где снимает комнатку в ветхом трактире подальше от центра и пережидает несколько дней, выходя на улицу лишь затем, чтобы скупить газеты; как она их листает, обводя все подробности собственной смерти карандашом; как берет в руки ножницы, вырезает отрывки, собирая их в портфолио; как, увлекшись поставленной пьесой, красит волосы в липкую паклю в тазу; как затем вдруг меняет решение и кромсает их на корню, а потом, прикупив в магазине неброский костюмчик, обращается в юношу, маскируя свой облик очками и тростью (баловаться мужеским платьем она научилась давно: в дневниках она сообщает, что любила стоять перед зеркалом в облачении пажа, находя, что наряд ей ужасно к лицу); как едет в почтовой пролетке в Ауслебен, где под ночь проникает в свой каменный дом, потрошит секретер, разбивает о стену бутылку с шампанским и, пуская семейный корабль пожаром на дно, поджигает ковры; как сбегает, чтоб утром отправиться поездом в Вену, а из Вены — словно хочет рассечь пополам, точно в сабельный шрам, континент, едет в жаркий Мадрид, а потом — в Лиссабон, а оттуда, добавив к спектаклю, как специи к блюду, щепотку опасного риска, доплывает до Лондона (ей известно, что Мартин Пенроуз уж там!), чтоб затем первым классом, почти не таясь, взять курс на Нью-Йорк (потребность сменить декорации), где легко затеряться и сгинуть в голосистой и щедрой на ротозейство толпе; как она, развлекаясь ролями, вступает на палубу то в траурном платье вдовы (смерть в трагедии надо оплакать), то в смокинге и с папироской (скромная дань водевилю); как никто из двухсот пассажиров сотни с лишним кают не умеет увидеть в ней Лиру, ведь для всех ее попросту нет; как ее больше нет для бедняги Фабьена, потому что и он уже впал в заблужденье, и он уже ищет в подробных кошмарах ее ускользнувшую тень; как за несколько месяцев крепнет от слухов легенда, и легенда твердит, что Лира фон Реттау утопла, а вокруг шепотком раздается: подлым образом умерщвлена; как с тех пор год за годом — пусть уже без участия главной актрисы, но по-прежнему по ее режиссуре — ставят пьесу под броским названием: «Смерть на проклятой вилле», утверждая тем самым графиню в комфортном бессмертье…