ГЕРБЕРТ. Я хотел с тобой поговорить по поводу своего ПЭН-клуба. Ты знаешь, что после смерти Голсуорси его возглавил я? Я тебе благодарен, что ты туда вступил, но не хочешь ли ты пойти еще дальше и войти в исполком клуба?
УИЛЬЯМ. Боюсь, что от меня в ПЭН-клубе не будет толка, я почти все время в разъездах за пределами Англии. К тому же я терпеть не могу всякие заседания. И там много политики, а я не хочу заниматься этим грязным делом.
ГЕРБЕРТ. Ну, не соглашусь с тобой. Наш ПЭН-клуб за литературу без пропаганды, нельзя писать за разжигание войны, он не может служить государственным или политическим интересам.
УИЛЬМ. Ну хорошо. Я подумаю. А что ты понял, когда писал свою автобиографию?
ГЕРБЕРТ. Что науку двигают шизофреники, а искусство – алкоголики.
УИЛЬЯМ. Мне кажется, тебя всегда привлекали четыре темы: интернационализм, социализм, научный прогресс и свободная любовь.
ГЕРБЕРТ. Это все в прошлом.
УИЛЬЯМ. Что, осталась одна свободная любовь? Хотя, насколько я помню, свободу женщины ты сводил к тому, чтобы женщина могла свободно штопать носки своему мужу.
ГЕРБЕРТ. Всё, что мы пишем, в значительной мере автобиографично, не всегда в плане событий, но всегда в плане эмоций.
УИЛЬЯМ. Ты слишком погружен в переустройство мира. Чем меньше старейший писатель пишет, тем больше у него славы. Вот у меня роль писателя-созерцателя, стоящего поодаль от событий и оттуда наблюдающего за людьми. Кстати, я хотел подарить тебе свою последнюю книгу. Это пьеса, «Шеппи». Сразу скажу, она не о женщине.
Встает, берет со стола книгу и передает ее Герберту. Герберт берет книгу, открывает обложку.
ГЕРБЕРТ (читает вслух). Дорогой Одетте от Уилли. (Вздыхая.) Ну понятно. А я с Одеттой уже расстался.
УИЛЬЯМ. Ну извини, не знал. И с кем же ты сейчас?
ГЕРБЕРТ. С Марией Игнатьевной Закревской-Бенкендорф-Будберг.
УИЛЬЯМ. Эта русская фэм фэйтал? Так она же была любовницей Горького!
ГЕРБЕРТ. Не говори так о моей Муре. Мне кажется, что она главная любовь моей жизни. Жизнь для меня имеет ценность лишь тогда, когда в ней присутствует и озаряет ее женщина. Я даже делал Муре предложение стать моей женой. Но она, к сожалению, не сторонник прочных отношений. Говорит, что постоянная связь осложняет жизнь. Я занимаю в ее жизни строго отведенное место. Она ведет себя как загадочная русская душа из плохих романов. Спит весь день, а по ночам пропадает в каких-то сомнительных компаниях. Много пьет.
УИЛЬЯМ. Мой дорогой, ну ты отлично знаешь, чтобы тебя любили – достаточно самому не любить.
ГЕРБЕРТ. Я так не могу. Благодаря ей я увлекся всем русским. Дома сменил подушки на диване, ходил на балет, даже икону на стену повесил.
УИЛЬЯМ (улыбаясь). Надеюсь, в русскую церковь молиться не ходил?
ГЕРБЕРТ. До этого, слава богу, не дошло.
УИЛЬЯМ. А мне больше всего понравился русский салон в Париже, где одетые в красивые платья литературные русские дамы трепетно тянули свои накрашенные губы к рюмкам водки. Это было так изысканно и сексуально.
ГЕРБЕРТ. А ты ведь, кажется, был в России.
УИЛЬЯМ. Да, один раз в тысяча девятьсот семнадцатом году, с секретной миссией. Так что не могу об этом говорить.
ГЕРБЕРТ. Ну, полноте, это было восемнадцать лет назад. Ты скажи, какое впечатление на тебя произвел Керенский?
УИЛЬЯМ. Наибольшее впечатление на меня произвел Борис Савинков, бывший в то время военным министром в правительстве Керенского. Революционер с большим стажем, он участвовал в убийстве великого князя Сергея Александровича и начальника полиции Трепова. Он мне показался человеком, для которого нет преград. Больше всего поразила его размеренная речь, сдержанность и твердая воля. С Керенским я встречался на квартире у Саши Кропоткиной и несколько раз в ресторане. Ну и слышал его выступления, конечно. В нем не чувствовалось силы, рукопожатие быстрое, порывистое, на лице выражение тревоги, загнанный вид. В нем проступало что-то жалкое, он пробуждал сострадание. Чувствовалось, что человек на пределе сил. Хотя и прекрасный оратор, но в речах нет внутренней силы и магнетизма.