МАРИ. У каждого художника свой цвет, как и у писателя – свой стиль и своя интонация.
УИЛЬЯМ. Верно. Но у вас в картинах нет никакой идеи. Ну что это – сплошные женщины, дети, циркачи.
МАРИ (встает и начинает ходить по саду; говорит возбужденно). Вы не понимаете, у меня свой стиль. Его называют нимфизм. Это создания страны фей. В прозрачном царстве, на голубоватом и сероватом фоне, где туман, показаны не столько люди, сколько видения. Женщины абсолютно неземной грации, с астральными телами, одетые в бледные платья, смотрят на вас потусторонними глазами. Это мой мир. Я отдаю предпочтение пастельным тонам, волшебным зверям, цветам, женщинам, детям. Зачем мне рисовать мертвых рыб, лук или пивные бокалы. Женщины и дети куда привлекательнее.
УИЛЬЯМ. Вот я и говорю, что в ваших картинах нет души. Возьмите «Ночной дозор» Рембрандта. Это самое большое полотно из всех его картин. Он даже писал его не в мастерской, а в саду своего дома, потому что оно не помещалось. Восемнадцать стрелков подняты по тревоге и идут в дозор. Все в движении, как будто сейчас выйдут из картины. Рембрандт одновременно изобразил и самих людей, и устремление их душ. Сколько вы знаете знаменитых женщин-художниц? Женщины не могут хорошо рисовать, несмотря на то, что среди студентов-художников девушек довольно много. Они не имеют фундаментального характера, чтобы стать великими художниками. Они не проходят проверку рынком, а рынок всегда прав.
МАРИ. Но мои картины вы все-таки купили?
УИЛЬЯМ. Мне понравилось, что в ваших работах сочетаются мотивы рококо XVIII века и стиль персидских и монгольских миниатюр. Это необычно.
МАРИ. Но в них же нет души.
УИЛЬЯМ (улыбаясь). Ну, знаете, не каждая картина должна взывать к действию. Должны быть и картины для любования и отдыха глаз.
МАРИ. Я рисовала декорации для «Комеди Франсез» и русского балета Дягилева. Мне кажется, что моя манера живописи в целом отвечает художественным устремлениям нашего времени. У меня к вам тоже вопрос. Почему в ваших романах все женщины-героини непривлекательны?
УИЛЬЯМ. А когда вообще в романах был образ порядочной и благородной женщины?
МАРИ. Ну как же. А Шекспир?
УИЛЬЯМ. Беатриче и Розамунда – это исключения. Все прочие – дуры и жеманницы. Средняя женщина моего поколения похожа на крепостную, которая получила свободу, но не знает, как ей распорядиться. Она вроде целиком перестала принадлежать семье и дому, но еще не готова вступить в общество на равных. Время благородных женщин в литературе еще не пришло. А вот вам не кажется, Мари, что люди смотрят на картины по-разному?
МАРИ. Что вы имеете в виду?
УИЛЬЯМ. Для богатых прогулка в картинную галерею одно из развлечений, среди множества других. Пройтись по галерее для них способ приятно провести время. А бедным, несмотря на все несчастья и проблемы, картины помогают существовать и вносят в их жизнь элементы красоты.
МАРИ. Возможно. Но я никогда не провожу в музее больше часа. Дольше нельзя, восприятие притупляется. Искусством нельзя объедаться. И, вообще, мне кажется, что большинство людей интересуются авторами, а не их творениями, больше художниками, чем их картинами.
УИЛЬЯМ. Знакомство с крупнейшими картинами великих художников – составная часть образования культурного человека. И, если в разговоре не вставишь словечко о Леонардо да Винчи, Рафаэле или Тициане, оказываешься в довольно глупом положении.
МАРИ. Удивительный старый хрыч этот Тициан. Прожил восемьдесят восемь лет, да и то понадобилась чума, чтобы его убить. Я сейчас вспомнила рассказ о студенте, который увидел «Одалиску» Энгра и потерял сознание от силы ее воздействия.
УИЛЬЯМ. Это было давным-давно. В прошлом веке люди были более романтичны и чувствительны. Сейчас в обморок от картины никто не упадет.
Почему среди ваших картин нет мужских портретов?
МАРИ. Вот я и приехала не только посмотреть свои картины, но и написать ваш портрет, если вы не против, конечно.
УИЛЬЯМ. Вы серьезно? И сколько вам на это потребуется времени?
МАРИ. Ну, дня три-четыре.