После того как процессия обошла вокруг арены, чтобы зрители, заполнившие мосты и набережные, могли вдоволь налюбоваться этим представлением, босые бегуны скрылись в первой арке моста Святой Троицы, той, что была ближе всех к одноименной площади, бегуны-подагрики удалились во вторую арку, а рыцари — в третью. И тут началось потешное состязание. Трудно представить себе более забавное зрелище. Босые бегуны вышли из своей арки и пустились бегом по льду, на котором невозможно было удержаться на ногах, поэтому то и дело кто-нибудь из них падал, вытягивая ноги и увлекая за собой товарища, а тот, падая, задевал еще кого-то, и так далее, пока все они не повалились на лед.
Затем публика увидела еще более смешное состязание подагриков. Мнимые калеки, которым приходилось передвигаться лишь с помощью рук, выделывали самые нелепые и неожиданные телодвижения; через каждые десять шагов они падали с табурета, шлепались на ту часть тела, что пониже спины, и, сохраняя разбег, проезжали иногда по льду футов десять — двенадцать: при этом они были похожи на шары, которые дети, играя, пускают по самой земле.
Последними выступили рыцари: они сразились с сарацинским великаном, закованным в броню и восседавшим на повозке; чтобы он не свалился под тяжестью ударов, его поддерживали сзади четыре человека, твердо стоявшие на ногах благодаря особым башмакам с шипами.
После того, как каждый из рыцарей сломал по двенадцать или пятнадцать копий, все они выстроились в ряд, а затем, разбив строй, начали гоняться друг за другом с копьями, на концах которых были закреплены фаянсовые блюда. Сталкиваясь, блюда со звоном разлетались на куски.
Третий праздник, прославляющий Арно, был самым великолепным из всех. Он состоялся в 1618 году, при Кози-мо И, и замысел его принадлежал знаменитому Адимари. Это было театрализованное представление, посвященное истории Геро и Леандра. Пусть о нем расскажет его программа; нам, как бы мы ни старались, не удастся так достоверно передать дух той эпохи, которая у нас соответствовала первым годам царствования Людовика XIII.
«Геро, прекрасная собою и весьма знатного рода девица, жрица Венеры, сообща с возлюбленным своим, Леандром, пожелала снова показать Италии, что такое постоянство в любви, и для того не только добилась от богини красоты позволения покинуть Елисейские Поля и возвратиться на землю с теми же чувствами, какие и за гробом остались в ее душе, но также получила право превратить на один день царственную реку Арно в древний и славный Геллеспонт. Перед нашими взорами предстают два берега этого пролива, узкой полосою отделяющего Европу от Азии: мы видим, как на скале Сеет вздыхает влюбленная девица, а на другом берегу, в Абидосе, влюбленный юноша бросается в море и плывет, подвергая себя великой опасности, дабы провести хотя бы час со своею возлюбленной. Богиня, восседающая на облаке, видит их нежную любовь и, проникшись состраданием к Леандру, перебрасывает с берега на берег тот знаменитый мост, который дважды повелевал построить Ксеркс, когда он шел завоевывать Грецию. Однако народы Европы, горя желанием сравняться в славе с предками и увидев для того удобный случай, не только преграждают путь влюбленному супругу, но и собирают большое войско, дабы захватить мост; впрочем, азиаты выставляют против них войско столь же многочисленное, ибо они разгневаны тем, что некто сумел соединить земли, разделенные самою природой.
Европейцев ведет за собой нимфа Европа. Дабы воодушевить солдат, она обещает им в награду за их победу того самого быка, в которого превратился Юпитер, когда он захотел перенести ее из Финикии на Крит. Азиатам же покровительствует их древний бог Вакх, каковой, желая пробудить в них отвагу, обещает им за победу громадную бочку своего наилучшего хмельного напитка.
И вот на мостуf построенном Венерой, начинается жестокая битва двух народов. К счастью, в дело вмешивается Купидон. Увидев две готовые к бою армии и опасаясь ужасных последствий их столкновения, он посылает двух амуров, каковые прилетают с противоположных берегов пролива, держа в руках факелы, и устраивают фейерверк, который разъединяет европейцев и азиатов, и тем показывают на примере сих неразлучных преданных и верных супругов, что нам следует помнить и чтить неустрашимых героев, способных преуспеть на поле брани либо в делах любви».
Как мы видим, переводчик Пиндара, очевидно, не желая огорчать флорентийцев, слегка подправил выбранный им сюжет — правда, не исторический, а мифологический: у него любовная связь Геро и Леандра завершается браком. На память приходит наш добряк Дюси, который, увидев, какую бурю возмущения вызвала у публики развязка «Отелло», тут же присочинил к трагедии счастливый конец, предназначенный для чувствительных натур.
Возможно, впрочем, что Адимари поступил так по иной причине: мнимый Геллеспонт был недостаточно глубок, чтобы утопить в нем Леандра.[12]
IV
В ДОМАХ ВЕЛИКИХ ЛЮДЕЙ Дом Альфьери
Если вы сойдете с моста Святой Троицы и направитесь по набережной в сторону Палаццо Корсини, то между Казино деи Нобили и домом, который занимает граф де Сен-Лё, бывший король Голландии, увидите дом под № 4177: в этом доме умер Альфьери.
Квартира пьемонтского поэта находится на третьем этаже. Когда я приехал во Флоренцию, эта квартира была свободна, и я посетил ее с двоякой целью — во-первых, чтобы отдать дань памяти итальянского Софокла, как высокопарно именуют его во Флоренции, а во-вторых, чтобы снять это помещение, если я сочту его подходящим. К несчастью, второе мое желание оказалось невыполнимым из-за состояния квартиры: сколь ни почетно было бы для меня ночевать в спальне автора «Полиника» и «Заговора Пацци» и работать в его кабинете, мне пришлось отказаться от этой чести.
Как рассказывает сам Альфьери в своих «Мемуарах», он поселился в этом доме, где ему суждено было умереть, в 1793 году:
«В конце того же года мы нашли очень красивый, хотя и небольшой дом на набережной близ моста Святой Троицы, выходящий окнами на юг, — дом Джанфильяцци, в который мы переехали в ноябре, в котором я живу по сей день и в котором, возможно, умру, если судьба не забросит меня куда-либо еще. Воздух, вид из окон и удобство этого дома вернули мне лучшую часть моих умственных и творческих способностей, за исключением способности сочинять трамелогедии, до которых я уже не смог возвыситься».[13]
Альфьери жил в этом доме с женщиной, память о которой во Флоренции жива до сих пор, хотя сама она и умерла более десяти лет назад: это была графиня Олбани, вдова Карла Эдуарда, последнего из династии английских государей, лишившейся трона. Поэт познакомился с ней во время своего предыдущего пребывания в столице Тосканы; ему было тогда двадцать восемь лет; вот как он сам рассказывает о начале этой любви, закончившейся лишь вместе с его жизнью:
«Летом 1777года, которое, как уже было сказано, я безвыездно провел во Флоренции, мне часто доводилось встречать одну красивую и очень милую даму, хотя я и не искал встречи с ней. Трудно было, увидев эту знатную иностранку, не обратить на нее внимание, но еще труднее было, увидев ее и обратив на нее внимание, не поддаться ее неизъяснимому очарованию. Она принимала у себя большую часть тосканской аристократии и всех сколько-нибудь родовитых иностранцев, но, погруженный в занятия и в причудливую меланхолию, которая настраивала меня на одиночество, я упорно избегал общества именно тех женщин, которые казались мне наиболее милыми и красивыми, и потому во время моего первого путешествия во Флоренцию не захотел посетить ее дом. Но я часто встречал ее в театре и на прогулках; от этих мимолетных встреч у меня и в зрительной памяти, и в сердце осталось удивительно приятное впечатление. Ее черные, как ночь, глаза, светящиеся тихим пламенем, в редком сочетании с белоснежной кожей и белокурыми волосами, придавали ее красоте блеск, который не мог не поражать и которому трудно было не покориться. Ей было двадцать пять лет, она живо интересовалась литературой и изящными искусствами и обладала ангельским характером; однако при всем ее высоком положении тяжелые и неприятные обстоятельства не позволяли ей быть счастливой и довольной в той мере, в какой она этого заслуживала! Я ощущал гибельный соблазн и страшился его.