«Я, Галилей, шестидесяти девяти лет от роду, находясь в заключении, преклонив колена перед вашими высокопреосвященствами, видя перед глазами и осязая собственными руками святое Евангелие, отвергаю, проклинаю и презираю вздорное и еретическое утверждение, будто Земля вертится».
После этого отречения палач сжег книги Галилея; затем его приговорили к пожизненному заключению и, для примирения с небом, которое он оскорбил, велели ему читать раз в неделю семь покаянных псалмов.
Когда оглашали приговор, Галилей не слушал его. Он несколько раз топнул ногой и прошептал: «Е pur si muove![25]»
Галилей провел в тюрьме четырнадцать месяцев. Ему был уже семьдесят один год; судьи сжалились над раскаявшимся стариком и позволили ему доживать свой век, где он сам пожелает, с условием, что он больше не будет писать, не будет преподавать, не будет мыслить.
Галилей вернулся во Флоренцию.
Но после людских гонений для него пришел черед испытания Господня. Словно желая покарать его за дерзновение, Бог поразил слепотой орлиный взор, увидевший пятна на Солнце.
Девятого января 1642 года, через десять лет после своего отречения и через шесть лет после наступления своей слепоты, Галилей умер от затяжной лихорадки, обретаясь в маленьком доме на склоне холма, ставшем теперь таким же местом паломничества, как Равенна или Арква.
Правда, через двадцать лет после смерти Галилея было возведено нечто вроде надгробия, притязающего на роль памятника, — мы увидим его при посещении церкви Санта Кроче.
Сделав это, потомки решили, что отдали ему должное и отныне их совесть может быть спокойна.
Дом Макиавелли
На Виа Гвиччардини, под № 454, стоит небольшой четырехэтажный дом, неприметный и скромный с виду, мимо которого приезжий иностранец прошел бы, не остановившись, если бы его внимание не привлекла вдруг надпись на фасаде:
Casa ove visse Niccolo Machiavelli, e vi mori il 22giugno 1527, d'anni 58 mesi 8 e giorni 19.
(«В этом доме жил Никколо Макиавелли, и здесь он умер 22 июня 1527 года, в возрасте 58 лет, 8 месяцев и 19 дней».)
Семья Макиавелли была одной из знатнейших и древнейших во Флоренции; ее происхождение восходит к 850 году, к маркграфам Тосканы. Некогда Макиавелли были владетелями Монтеспертоли, но, рассудив, очевидно, что лучше быть гражданами Флоренции, чем синьорами крохотного княжества, они по доброй воле подчинились законам республики, которая впоследствии могла бы прямо записать в своем уложении, что за такие преступления, как изнасилование, разбой, отравление, кровосмешение и отцеубийство, виновного можно объявить дворянином.
Макиавелли были гвельфами, и после битвы при Мон-теаперти их, как и родителей Данте, изгнали из Флоренции. Но после того, как 11 ноября 1266 года Карл Анжуйский одержал при Чепперано победу над Манфредом, они смогли вернуться на родину. Их полностью восстановили в правах, и среди предков Макиавелли насчитываются шестнадцать гонфалоньеров справедливости и пятьдесят три приора.
Никколо родился во Флоренции 3 мая 1469 года; его родителями были Бернардо Макиавелли, казначей Анконской марки, и Бартоломеа Нелли из семьи графов Борго Нуово. В шестнадцать лет он потерял отца, и мать, женщина образованная, стала лелеять его с еще большей любовью и преданностью и окружила его такой нежной заботой, что плоды ее усилий не замедлили сказаться. В 1494 году Никколо поступил на государственную службу, под начало Марчелло Вирджилио Адриани, и очень скоро стали заметны первые проблески гения, который впоследствии проявил себя во всех областях знаний. Поэт, философ, литературный критик, историк, публицист, дипломат, оратор — не было такой славы, которой он был бы обделен, не было таких лавров, которые не украсили бы его чело. Когда ему было двадцать девять лет, его выбрали из пяти претендентов на должность канцлера Синьории, а месяц спустя он стал секретарем Совета Десяти.
За четырнадцать лет Макиавелли в качестве посланника Флорентийской республики дважды посетил папский двор, дважды — императорский и четырежды — двор короля Франции. Его посылали с деликатными поручениями к Чезаре Борджа, к князю Пьомбино, к графине Фор-ли, к маркизу Мантуанскому, к правительствам Сиенской и Венецианской республик, и всякий раз он заключал выгодные союзы, расстраивал планы заговорщиков, собирал армии. Очень скоро его имя стали произносить с уважением не только во всей Италии, но и за ее пределами. К нему непременно обращались за советом, если надо было принять решение по сколько-нибудь важному делу. Флорентийский секретарь был признан самым искусным и самым опасным политиком своего времени.
Его возвышение было скорым и блистательным, но мало кому довелось пережить столь внезапное и стремительное падение. В 1512 году Медичи вернулись во Флоренцию. Чтобы упрочить свою еще не окрепшую власть, они должны были уничтожить все благородное и великое в республике. Началась расправа, и Макиавелли не избежал общей участи. Его обвинили в заговоре против кардинала Джованни деи Медичи, будущего папы Льва X, лишили должности, заставили тюрьмой и страшными муками искупить все его заслуги перед родиной.
Несмотря на ужасающие пытки, он ни в чем не сознался, ибо ему просто не в чем было сознаваться. Его заточили в С т и н к е. Чтобы понять, сколько он претерпел от жестокости своих врагов, надо знать, что это было за место. Оно представляло собой не одну, а несколько тюрем, каждая из которых имела свое наименование, свое устройство, свое назначение; в этих мрачных и скорбных стенах, как в Дантовом аду, были собраны все преступления, все бесчестья и все людские муки, туда бросали всех без разбора — и буйно помешанных, и продажных женщин, и банкротов (республика, жившая торговлей, не знала жалости к неисправным должникам); и если нужен был палач, а его почему-либо не оказывалось на месте, стражники отправлялись в Стинке, чтобы найти ему замену. Вот там-то, среди лишенных разума горемык, среди потерявших стыд женщин, среди утративших честь мужчин и очутился флорентийский секретарь. Камеры ужасной тюрьмы, выстроенные, а точнее сказать, вырытые по образцу Дзилье в Падуе и Форни в Монце, представляли собой круглые ямы, в которых узник не мог ни сидеть, ни лежать, ни стоять во весь рост. Это жуткое здание, запачканное кровью жертв, было разрушено по приказу нынешнего великого герцога; при сносе стен старой крепости во дворах, отделявших одну тюрьму от другой, были обнаружены глубочайшие колодцы, почти до краев наполненные человеческими костями. Сегодня от этого проклятого места остались лишь печальные и жуткие воспоминания, а еще — два сонета Макиавелли, написанные, или, вернее, продиктованные им в комическом и насмешливом стиле Буркьелло и Берни.
О! Поверьте, страшно читать это и видеть воочию, как великий человек, усмиритель тиранов, мужественный и суровый гражданин переносит пытку, храня улыбку на устах: он не желает оказывать честь своим палачам, принимая их всерьез.
Вот содержание этих сонетов.
О Джулиано! Здесь без солнечного света,
В зловонной яме, я влачу слепые дни,
Исполосованный, избитый. Искони Безрадостен удел гонимого поэта!
Бряцанье кандалов я слышу до рассвета.
Впиваются мне в грудь громадные слепни.
Как в Ронсевале, смрад, и в чаще Сардиньи,
В сопоставленьи с ним, — благоуханье лета.
Грохочет Этна здесь, и будто бы из тучи Средь молний, заревом пылающим объят,
Ниспосылает гром на землю Зевс могучий.
Засовы тяжкие ночь напролет скрипят,
Пронзая сердце мне внезапной болью жгучей.
Отчаянно кричит на дыбе мой собрат.
Но было мне еще мучительней стократ,
Когда я услыхал: «Здесь молятся за вас».
И в сердце робкая надежда вдруг зажглась
На то, что к Небесам молитва вознеслась,