Чтоб вы, отец родной, по милости своей Избавили меня от тягостных цепей.[26]
Во втором сонете говорится о некоем Д а ц ц о. Кто это был — безумец или злодей?
Стихами звучными и лирой сладкогласной,
Мой герцог, тешить вас я нежных муз просил,
Чтобы смягчить ваш гнев. Вновь из последних сил Прошу простить грехи моей натуры страстной.
От слов одной из муз я стыд познал ужасный:
«Кто смел меня призвать?!» Я имя ей открыл,
Но рот мой был зажат ее рукой атласной.
«Никколо?! Неужель?! Твоя претит мне ложь:
Ты Даццо, ты злодей, чьи связаны колени.
Во тьме, средь нечистот, ты стал бледнее тени И на помешанных, наглец, ты стал похож.
Ничтожество, смешны твои мольбы и пени!
По справедливости ты в кандалах живешь!»
Я тщетно ей твердил, кто я на самом деле.
«Бред, — муза молвила. — Поди, невежа, прочь!»
О Джулиано, мне терпеть хулу невмочь!
Так докажите ей, что я — Макиавелли.[27]
В этом сонете Макиавелли пожелал напомнить о своих комедиях. В самом деле, величайший политик Италии был еще и величайшим комедиографом своего времени.
Другие наиболее известные сочинения Макиавелли — это «История Флоренции», «О военном искусстве», «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» и «Государь». Наделенный глубоким умом, верным и острым глазом, флорентийский секретарь видел людей и события с высоты своего гения: он не боялся вонзать свой аналитический скальпель в самые неприметные жилы, в самые потаенные уголки человеческого сердца. Рожденный в эпоху разврата, коварства и насилия, он с холодным бесстрастием изучал порок и преступление; он обращался к образам древних героев, чтобы они служили примером для изнеженных и измельчавших современников. В своих трактатах он подробно и с величайшей точностью описал различные формы правления, не отдавая предпочтение ни одной из них.
Он сказал народам: «Вот как нужно основать республику, вот каковы причины ее величия и ее упадка». Он сказал государям: «Вот способ правления, единственно возможный сегодня». Это ужасно, но это неопровержимая истина: надо, чтобы государь всегда оказывался прав в глазах подданных; силу надо побеждать силой, хитрость — хитростью, ложь — ложью. Вы хотите скипетр и пурпур? Возьмите их, но знайте, с чем вы имеете дело: скипетр — это железо, пурпур — это кровь.
Макиавелли подхватил великую мысль о единой Италии, высказанную Данте. Самым серьезным препятствием к объединению страны был папский Рим. Чтобы мечта Данте и Макиавелли, мечта всех великих сынов Италии, могла сбыться, обе власти, духовная и светская, должны были устремиться к единой цели; то есть надо было найти государя, достаточно могущественного, чтобы стать во главе национальной армии, и папу, достаточно тесно связанного с этим государем либо общими интересами, либо узами дружбы, чтобы поддержать его. Дважды в своей жизни Макиавелли приходил к мысли, что он нашел такого государя и такого папу, членов одной семьи: в первый раз это были Александр VI и его сын Чезаре Борджа, а затем Лев X и его племянник Лоренцо Медичи. Им было по силам завладеть Италией и обеспечить ее независимость. Вот почему секретарь республики советовал Лоренцо пойти по пути Борджа, вот почему он обратился к нему с вдохновенным призывом освободить родину от иноземцев:
«Итак, нельзя упустить этот случай: пусть после стольких лет ожидания Италия увидит, наконец, своего избавителя. Не могу выразить словами, с какой любовью приняли бы его жители, пострадавшие от иноземных вторжений, с какой жаждой мщения, с какой неколебимой верой, с какими слезами! Какие двери закрылись бы перед ним? Кто отказал бы ему в повиновении? Чья зависть преградила бы ему путь? Какой итальянец не воздал бы ему почестей? Каждый ощущает, как смердит господство варваров».[28]
Разве не очевиден ход мыслей того, кто сказал эти слова? Пусть вначале Италия станет единой и могущественной страной, пусть иноземцы уберутся из нашего края, и мы сами сделаемся хозяевами земли, на которой живем; и когда настанет этот день, когда древо, которое мы орошаем нашей кровью и нашими слезами, пустит глубокие корни, довольно будет даже легкого ветерка, чтобы встряхнуть его ветви и тиран, кто бы он ни был, упал, словно спелый плод, и Италия обрела свободу!
Последние годы жизни Макиавелли прошли в горести и одиночестве. Он поселился в деревне Сан Кашано и большую часть дня проводил в обществе дровосеков или за партией в триктрак с каким-нибудь своим гостем. Но вот 22 июня 1527 года он отошел в мир иной, и вместе с ним угасла надежда на независимость Италии.
Дом Микеланджело
Однажды, приблизительно в 1490 году, какой-то мужчина и какой-то мальчик оказались в одно и то же время в садах монастыря Сан Марко, где Флоренция уже начала собирать коллекцию шедевров античной скульптуры, благодаря которой галерея Уффици сегодня может соперничать с галереей Ватикана, а ее музей по своему значению считается вторым в мире.
Мужчине было лет сорок или немногим больше; он был некрасив, мал ростом и дурно сложен; однако в его некрасивом лице таилось необъяснимое обаяние, и когда это лицо освещалось лукавой, благожелательной улыбкой, а так бывало очень часто, неприятное первое впечатление от его наружности мгновенно забывалось. На нем было длинное, просторное одеяние из лилового бархата, отороченное мехом, но отнюдь не роскошное, перетянутое в талии шелковым шнуром, как халат; его шапочка напоминала теперешний жокейский картуз, башмаки были похожи на наши домашние туфли, а за поясом он не носил ни кинжала, ни шпаги, что было большой редкостью по тем временам.
Каждый раз он останавливался перед той или иной статуей и смотрел на нее любовным взглядом художника, как будто вполне понимая ее совершенную красоту.
Мальчику было лет тринадцать-четырнадцать: чувствовалось, что он щедро одарен природой и его ожидает большое будущее. На нем был серый камзол, сильно потертый и весь в пятнах краски; он держал в руке голову фавна и подправлял ее резцом.
Поравнявшись с ним, мужчина остановился.
Мгновение он молча наблюдал за мальчиком, который был так увлечен своей работой, что даже не заметил, как к нему подошли.
— Что ты тут делаешь? — с улыбкой, полной доброжелательного любопытства, спросил мужчина.
Подросток поднял голову и пристально взглянул на незнакомца, словно желая удостовериться, что тот, кто к нему обратился, вправе задавать ему вопросы.
— Вы же видите, я занимаюсь ваянием, — ответил он и снова принялся за работу.
— А кто твой учитель? — поинтересовался мужчина.
— Доменико Гирландайо, — ответил мальчик.
— Но ведь Доменико Гирландайо живописец, а не скульптор.
— Я тоже не скульптор, я живописец.
— Почему тогда ты занимаешься ваянием?
— Мне это нравится.
— А кто дал тебе резец?
— Граначчи.
— А мрамор?
— Каменотесы.
— Ты скопировал античную спульптуру?
— Да, голову фавна.
— Но ведь у нее отбита нижняя часть лица.
— Я сделал ее заново, по-своему.
— Можно взглянуть?
— Держите.
— Как тебя зовут? — спросил мужчина.
— Микеланджело Буонарроти, — ответил мальчик.
Мужчина взял голову фавна и стал разглядывать ее со всех сторон, а затем вернул юному скульптору.
— Мессер ваятель, — произнес он с лукавой улыбкой, — можно сделать замечание?
— Какое?
— Вы хотели изобразить старого фавна?
— Верно.
— В таком случае не надо было изображать его с полным ртом зубов; обычно в таком возрасте нескольких зубов уже недостает.
— Вы правы.
— Неужели?
— Значит, вы скульптор?
— Нет.
— Тогда вы живописец?
— Нет.
— Ну так, наверно, вы архитектор?
— Нет.
— Кто же вы в таком случае?
— Я художник.
— И как вас звать?
— Лоренцо Медичи.
Тут Лоренцо Медичи увидел, что по соседней аллее прогуливаются Полициано и Пико делла Мирандола, и поспешил к ним, а мальчик, оставшись один, задумался о совете, который ему дали, а главное, о том, кто дал ему этот совет.