САН ЛОРЕНЦО
Если Санта Кроче — это флорентийский Пантеон, то Сан Лоренцо — это флорентийский Сен Дени. С древнейших времен церковь эта находилась под покровительством Медичи, превративших ее в свою семейную усыпальницу.
Вначале покойников из этой семьи хоронили в простых подземных склепах, впоследствии замурованных или затерянных; шестьдесят Медичи покоятся здесь, как и в анналах истории, в полной безвестности: об их существовании мы знаем лишь благодаря их потомкам.
Но по мере того как Медичи набирали силу, а богатство их росло, гробницы стали подниматься из-под земли, на них появились высокопарные эпитафии; в их честь заблистал мрамор, бронза округлилась колоннами, выгнулась крышками саркофагов, выстроилась коленопреклоненными статуями.
Самая ранняя из заметных гробниц принадлежит Джованни деи Медичи и его жене. Она находится посреди Старой ризницы. В середине надгробия установлена мраморная плита. Джованни был вторым гонфалоньером из семьи Медичи (первым в 1378 году стал его отец).
Его сын, Козимо Старый, Отец отечества, стяжавший столько похвал, безжалостный счетовод, который, просчитывая путь к деспотизму, готов был скорее опустошить Флоренцию, нежели потерять ее, похоронен посреди клироса церкви: место его упокоения отмечено простым камнем с выгравированной надписью.
Лоренцо Великолепный, вместе с двумя или тремя другими Медичи, покоится в бронзовом саркофаге возле дверей Старой ризницы; его тело опустили туда временно, пока не будет создана более достойная его гробница. Но он остался там навсегда. Рядом с ним покоится Джулиано, убитый во время заговора Пацци.
Семья Медичи достигает все новых высот, но при этом опускается все ниже. Ее представляют лишь три бастарда: Ипполито, Климент и Алессандро. Но из этих трех бастардов один — кардинал, другой — папа, третий — великий герцог. Теперь, чтобы ознаменовать новую эру их величия, им нужна новая капелла, и создателем ее станет Микеланджело.
Эту работу скульптору поручает Алессандро. Первая воздвигнутая в капелле гробница принадлежит его отцу, Лоренцо Медичи, герцогу Урбинскому, — если предположить, что Лоренцо все же был его отцом; ибо сам Алессандро не знает, чей он сын, не ведает, кто дал ему жизнь — герцог Урбинский, папа Климент VII или погонщик мулов, законный супруг его матери. Заметим мимоходом, что мать Алессандро была мавританкой и он приказал ее убить, так как был очень похож на нее и это сходство выдавало его низкое происхождение. Разумеется, тело этой несчастной не удостоилось погребения в капелле Сан Лоренцо.
На гробнице Лоренцо установлена сидящая мраморная фигура со шлемом на голове, подпирающая подбородок рукой, из-за чего нижная часть лица скрыта и можно видеть только глаза: это грозный «Pensieroso»[36] Микеланджело. По оригинальности и выразительности лицо статуи не имеет себе равных ни в современном, ни в древнем искусстве. Жаль только, что подобный шедевр изображает такое ничтожество, как малодушный герцог Урбинский, вся заслуга которого заключается в том, что он дал Тоскане ее первого коронованного тирана, а Франции — королеву, устроившую Варфоломеевскую ночь (Екатерина была сестрой Алессандро).
У ног «Pensieroso» Микеланджело расположил две лежащие фигуры, исполненные с совершенством, какое было под силу лишь ему одному: это «Вечер» и «Утро»; одна засыпает, другая пробуждается. Скрыта ли в этих статуях какая-то аллегория? По этому поводу возникла большая дискуссия, и теперь, когда она близится к завершению, мы на шаг дальше от истины, чем были перед началом этого обсуждения.
Одно не вызывает споров — гениальность мастера, который вгрызался в мрамор, безжалостно терзал его, пока не заставил принять нужную форму: впору подумать, что тяжелая рука гиганта коснулась этих камней. Наверно, когда Адам и Ева вышли из рук Иеговы, они были похожи на эти две статуи.
Вдобавок, по прихоти Микеланджело (он часто так делал), голова мужчины обработана лишь наполовину и напоминает набросок — но это набросок страшный, из-под которого проступают живые черты, маска более впечатляющая, чем любое, даже самое выразительное лицо.
Другие части скульптур также сделаны, как говорят на профессиональном языке, с нарочитой небрежностью: например, ступни женщины, на которых видны шероховатости, оставленные резцом; однако ступни изумительны по работе и не могут не вызывать восхищения.
Напротив гробницы Лоренцо, по воле Льва X ставшего герцогом Урбинским, находится гробница Джулиано, по воле Франциска I ставшего герцогом Немурским.
Как и грозный «Pensieroso», Джулиано восседает в нише. Но на этот раз великий ваятель ограничился тем, что придал статуе сходство с оригиналом и не вложил в свое творение какого-либо скрытого смысла: перед нами — красивый молодой человек лет двадцати восьми — тридцати, которому несколько удлиненная шея придает особое изящество. У его ног также находятся две лежащие статуи: «День» и «Ночь».
Статуя «День», как и «Вечер», оставлена незавершенной; но наше воображение силится разглядеть лицо, едва намеченное в мраморе; в остальном фигура полностью закончена, и детали ее великолепны; особенно хороша одна из ступней, поражающая жизненностью и правдивостью.
Статуя «Ночь», помещенная напротив «Дня», завершена полностью. Она знаменита и сама по себе, и благодаря посвященному ей четверостишию Строцци, на которое Микеланджело ответил также четверостишием.
Строцци — семья поистине необыкновенная: некогда представители этого славного рода выдержали в цитадели Фьезоле осаду, длившуюся сто пятнадцать лет. Одни из них боролись за республику, другие воспевали свободу; первые умирали, как Брут, вторые жили, как Тиртей.
Джованни Баттиста Строцци пожелал взглянуть на гробницу Джулиано, когда Микеланджело заканчивал статую «Ночь». Красота этого изваяния поразила его, и, когда Микеланджело ненадолго отлучился, он написал на стене четверостишие, а затем в свою очередь ушел. Вот эти стихи:
La Notte che tu vedi in si dolci atti Dormir, fu da un Angelo scolpita In questo sasso e, perche dorme, ha vita;
Destala, se nol credi, e parleratti.
(Ночь, что так сладко пред тобою спит,
То ангелом одушевленный камень.
Он недвижим, но в нем есть жизни пламень,
Лишь разбуди — и он заговорит.)
Микеланджело вернулся, прочел стихи, написанные на стене, и — хотя он и возводил гробницы тиранов, в нем еще жил прежний республиканец — приписал ниже такие стихотворные строки:
Grato m’e ’1 sonno, e piu l’esser di sasso;
Mentre che ’1 danno e la vergogna dura;
Non veder, non sentir, me gran ventura.
Pero non mi destar: deh! parla basso.
(Отрадно спать, отрадней камнем быть!
О, в этот век преступный и постыдный
Не жить, не чувствовать — удел завидный…
Прошу, молчи, не смей меня будить.[37])
Сейчас мы, возможно, сказали бы, что разве только богиня Ночи способна уснуть в такой неудобной позе, какую придал своей статуе Микеланджело; но не в характере Микеланджело было тревожиться о том, насколько удобно или неудобно положение создаваемых им фигур! Его заботило другое: как высечь из мрамора мускулистые торсы, выявляющие строение человеческого тела и доказывающие, что он, словно Прометей, мог создать существо по своему образу и подобию. К выдающимся личностям нельзя подходить с циркулем и угольником; мы должны видеть их так, как они хотят быть увиденными — с земли и с неба, снизу и сверху.
В той же капелле есть еще Мадонна с младенцем Иисусом, которую вполне можно было бы принять за Латону с Аполлоном, Семелу с Вакхом или Алкмену с Гераклом. Как ваятель Микеланджело в полном смысле слова язычник: его «Моисей в веригах» — это Юпитер Олимпийский; его Христос в Сикстинской капелле — это Аполлон Карающий.
Ну и пусть! Главное, что все это гениально, прекрасно, изумительно! Микеланджело — колосс, как и его статуи, а его хулители — пигмеи.
Но вот погибает Алессандро I, убитый своим кузеном Лоренцино; никто не знает, куда девать труп убитого, и в итоге он брошен в могилу герцога Урбинского, предполагаемого отца Алессандро. На трон вступает Козимо I, сын Джованни далле Банде Нере. В его лице Медичи достигают вершины могущества, становясь государями. В капеллах становится тесно, гробницы приходится ставить одну на другую; гробниц на всех не хватает, и приходится класть в одну гробницу по двое покойников. Нужны новые гробницы, нужна еще одна капелла. Правда, во Флоренции нет больше Микеланджело, и теперь некому обтесывать мрамор; вместо этого начнут полировать яшму, ляпис-лазурь и порфир. Гениальность человека заменят богатством материала: раз не хватает величия, надо поразить пышностью.