Этого и добивался мессер Гвальберти. Увидев, что сын начал проникаться воинственным пылом, он заказал ему полное рыцарское вооружение. Теперь надо было приучить мальчика носить тяжелые доспехи: сначала Джованни надевал их всего на несколько минут, но постепенно он привык ходить в них с утра до вечера. Каждое утро под руководством мессера Гвальберти, непревзойденного наставника в воинских искусствах, он упражнялся с копьем, мечом и боевым топором. Чтобы он освоил верховую езду, отец заставил его кататься на каждом из своих скакунов, начав с самого смирного и закончив самым горячим жеребцом в конюшне. И к пятнадцати годам Джованни не только сравнялся в рыцарских доблестях с братом, но и, благодаря особому ежедневному упражнению, развившему его силу, стал крепким и могучим, как тридцатилетний мужчина.
За все эти годы мессер Гвальберти ни разу не побывал во Флоренции; он покидал замок лишь для того, чтобы вместе с сыном и в сопровождении многочисленной и хорошо вооруженной свиты прокатиться верхом по окрестностям. Местные жители успели забыть его настоящее имя и, как мы уже говорили, стали называть его кавалером ди Пет-ройо.
Кроме того, каждое утро капеллан замка служил поминальную мессу по вероломно убитому мессеру Уго Гвальберти, и каждое утро отец, мать и брат покойного присутствовали на этой мессе, присоединяя свои молитвы к молитвам священника; ну а в годовщину убийства Уго капеллу замка затягивали черной тканью и там совершалась месса с песнопением, на которой присутствовали не только члены семьи, но и все крестьяне из поместья Пет-ройо.
Итак, Джованни исполнилось пятнадцать лет. Отец, наблюдавший за тем, как менялось тело сына, заметил не менее разительную перемену в его душе: по утрам, во время поминальной мессы, юноша погружался в печальные мысли и всякий раз казался более мрачным, чем накануне. Потом он до самого вечера пребывал в задумчивости. Полдня он проводил в оружейной, и нередко отец заставал его там за упражнениями, но не с обычным мечом или с палицей, а с одним из тех громадных боевых топоров, которые, как считалось, некогда принадлежали предводителям варваров, пришедших в четвертом и пятом веках с азиатских плоскогорий по следам Алариха, Гензериха и Аттилы. Лишь немногие шлемы, будь они даже из закаленной стали, не раскалывались надвое, когда Джованни ударял по ним мечом, и не было такого щита, который не разлетелся бы на части под ударом его палицы.
Мессер Гвальберти видел все это и благодарил Бога.
Однако его больше занимало другое: складка задумчивости, с каждым днем все заметнее обозначавшаяся на лбу юноши, трепет, пробегавший по его телу, когда священник утром произносил слова молитвы; бледность, покрывавшая его лицо всякий раз, когда он видел слезы матери, а мать плакала часто, ибо она хороша знала своего мужа, и, хотя он так ничего ей и не сказал, его намерения, скрытые от всех, не были для нее тайной.
Так продолжалось до седьмой годовщины убийства Уго. В то утро Джованни слушал поминальную мессу с еще большим благоговением и грустью, чем обычно. А по окончании службы он попросил мессера Гвальберти не уходить и, когда все удалились, остался в капелле с ним наедине.
Мессер Гвальберти, не сводивший глаз с Джованни в продолжение всей мессы, понял, что сейчас произойдет; отец и сын взглянули друг на друга, и обоим стало ясно: настал час, когда один из них должен был оправдать ожидания другого.
Мессер Гвальберти протянул сыну руку, и Джованни почтительно поцеловал ее; затем, встав с колен, юноша произнес:
— Отец, вы догадыватесь, о чем я хочу вас спросить?
— Да, сын мой, — ответил старый рыцарь, — и я готов ответить.
— Мой брат был вероломно убит? — спросил Джованни.
— Увы! Это так, — ответил отец.
— С какой целью?
— Чтобы завладеть его состоянием.
— Кем?
— Лупо, его и твоим кузеном.
Юноша вздрогнул: ему вспомнилось, что в детские годы лишь один человек внушал ему неприязнь и человек этот был Лупо.
— Так даже лучше, — сказал он, — я рад, что это Лупо, а не кто-то другой.
— Почему? — спросил отец.
— С тех пор, как себя помню, я ненавидел этого человека, хотя у меня никогда не было ненависти к кому бы то ни было еще, и мне будет легче убить его, чем кого-либо другого.
— Значит, ты его убьешь? — с радостью воскликнул старый рыцарь и заключил сына в объятия.
— Разве не для этого вы меня воспитали, отец? — спросил юноша, как будто даже удивленный подобным вопросом.
— Да, да, конечно, но я боялся, что ты не догадаешься об этом.
— Верно: я догадался только год назад. Прежде я не задумывался над своим предназначением. Я смотрел — и не видел, внимал — и не слышал. Не сердитесь, отец: до сих пор я был ребенком, а сегодня я мужчина.
— Так значит, ты убьешь его? — вновь воскликнул старик.
Юноша простер руки к распятию.
— Беспощадно, безжалостно, как он убил твоего брата?
— Да, отец, клянусь на этом распятии! — воскликнул Джованни.
— О! Хорошо, хорошо, — отозвался отец. — Теперь все сказано, и я спокоен: мой сын будет отомщен.
И они вместе вышли из капеллы, на сердце у них было легко, а лица сияли радостью, словно они не совершали кощунства; а ведь обет мщения, принесенный перед алтарем Бога милосердия, был не чем иным, как кощунством. Но в тот железный век законы чести были так суровы, что почти всегда заставляли умолкнуть религиозное чувство.
Однако великая радость мессера Гвальберти тут же сменилась тревогой: Лупо уже исполнилось тридцать восемь лет, это был мужчина в расцвете сил, а шестнадцатилетний Джованни был еще ребенком. Поэтому на следующий день после описанной нами сцены отец пришел к сыну в оружейную, где тот упражнялся, и заставил его пообещать, что месть свершится не ранее чем через год, а до тех пор он ничего не предпримет против Лупо. Вначале Джованни воспротивился, но затем, сдавшись на уговоры отца, обещал на год отложить задуманное.
Этот год прошел, как и предыдущие семь лет: поминальная месса по утрам, ежедневные упражнения с оружием, езда верхом в окрестностях замка. По истечении года юноша напомнил отцу, что стал семнадцатилетним.
Но старик покачал головой:
— Еще не время. Подожди до будущего года.
На этот раз юноша спорил с отцом дольше, чем за год до этого; но, как и год назад, в конце концов сдался и дал обещание выждать.
Миновал еще год, похожий на предыдущие, и Джованни стал таким могучим, что о его силе говорили все кругом. Тем не менее отец все еще боялся за него, и, когда по истечении года Джованни пришел к отцу и стал просить дозволения сразиться с Лупо, старик медлил с ответом. И тогда, догадавшись, какая тревога снедает отца, юноша снял железную латную перчатку, положил руку на глыбу м а ч и н ь о, одной из самых твердых пород гранита, и без видимого усилия надавил на нее: камень[44] подался легко, словно глина, и на нем остался отпечаток руки.
— Видите? — спросил он, обернувшись к отцу.
Мессер Гвальберти понял, что долгожданный час настал. Он не стал больше спорить, обнял сына и дозволил ему свершить задуманное. Джованни, по своему обыкновению вооруженный с головы до ног, снова надел латную перчатку, приказал привести его лошадь, сел в седло и, дав шпоры, в сопровождении одного лишь оруженосца поскакал по дороге в сторону Флоренции. В тот день исполнилось девять лет со дня смерти его брата Уго.
Доехав до Сан Миньято аль Монте, Джованни вошел в церковь, преклонил колена перед главным алтарем и помолился; выходя из церкви, он задержался на пороге, чтобы взглянуть на Флоренцию, которую он не видел девять лет. Мгновение он благоговейно любовался ею, как сын любуется матерью, а затем снова сел на лошадь и, по-прежнему сопровождаемый оруженосцем, стал спускаться по узкой дороге, ведущей в город.
С другого конца этой дороги навстречу ему двигался человек — верхом на лошади, как и он, но одетый лишь в сукно и бархат и вооруженный лишь обычным мечом. Когда между этим человеком и Джованни оставалось полсотни шагов, юноша поднял голову, взглянул встречному в лицо и внезапно содрогнулся всем телом так, что доспехи его зазвенели. Хотя он не видел Лупо девять лет, ему показалось, что он узнаёт злодея, и, подобно путнику, увидевшему змею, он безотчетным движением остановил лошадь. А Лупо, не имевший ни малейшего представления о том, что за всадник едет ему навстречу, продолжал путь, сохраняя полное спокойствие и не испытывая никаких подозрений. По мере того как он приближался, Джованни все больше укреплялся в мысли, что перед ним тот, кого он ищет, и в душе возблагодарил Бога, ибо в своем ослеплении не сомневался, что Бог помогает ему свершить месть. Наконец, когда между ним и Лупо оставалось всего несколько шагов, последние его сомнения исчезли. Тогда он выхватил меч и, поднявшись на стременах, взмахнул им над головой.