Так что нам пришлось выехать рано утром: мы опасались, что по пути не достанем лошадей, ведь у нас не было документа, удостоверяющего наше право получать их на почтовых станциях.
Всеобщая скорбь, о которой я уже говорил, давала о себе знать далеко за пределами столицы. Повсюду на нашем пути царили печаль и уныние. В больших городах стены были затянуты черными драпировками, в деревнях к флагам были привязаны черные ленты, а в некоторых местах были установлены траурные арки и постаменты, на которых во время остановок должен был стоять гроб.
Выходит, горе целого народа похоже на горе отдельного человека: народ печалится, как мать, потерявшая дитя, и в то же время как семья, потерявшая кормильца.
Сравните это всенародное горе с тем, что мы и наши отцы наблюдали во время трех предыдущих королевских похорон — с веселым пением и оскорбительными танцами, какими провожали гроб Людовика XIV, с проклятиями, какими провожали гроб Людовика XV, и равнодушием, окружавшим гроб Людовика XVIII.
Это еще и красноречивый ответ людям, называющим нас нацией цареубийц. Ведь герцог Орлеанский был не кто иной, как наш будущий король, верно? Бедный принц! Поистине, он совершил чудо, примирив нас с королевской властью.
Ночью мы прибыли в Дрё. С большим трудом удалось найти тесную комнатушку, где нам пришлось разместиться вчетвером. Девять ночей у меня не было возможности лечь в постель: я бросился на матрас и проспал несколько часов.
Нас разбудил барабанный бой: в город тысячами прибывали национальные гвардейцы, не только из окрестных деревень и городов, но и из самых отдаленных мест. Мы увидели, как прибыла национальная гвардия из Вандома. Эти славные люди прошли пешком сорок пять льё, на десять дней забросили все свои дела, чтобы принять участие в этом последнем параде, который должен был пройти перед наследным принцем.
И было незаметно, чтобы кто-либо подгонял их церковной проповедью или ударами приклада — этими двумя побудительными средствами, с помощью которых французов заставляют делать столь многое.
Просто здесь был гроб, и требовалось проводить его до усыпальницы, вот и все. Правда, в этом гробу покоилась надежда Франции.
По мере того как национальные гвардейцы прибывали в город, их выстраивали шпалерами на дороге. И с каждой минутой эти шпалеры становились все длиннее и плотнее; вскоре они протянулись в длину на пол-льё.
С утра мы озаботились тем, как войти в часовню. Поскольку часовня в Дрё — всего лишь простая семейная капелла, в ней могут поместиться не более пятидесяти — шестидесяти человек. В такой крайности мне пришлось обратиться за помощью к супрефекту, и по воле случая супрефектом в Дрё оказался мой старый друг Марешаль. Он тоже был лично знаком с принцем; так что меня принял не чиновник с приличествующей обстоятельствам постной миной, а человек, испытывающий глубокую и неподдельную скорбь. Он велал нам все время держаться возле него и ручался, что проведет нас в часовню.
В этот момент ему доложили, что похоронная процессия уже видна из города. И тотчас же заработал телеграф, который был связан с телеграфом министра внутренних дел, а тот, посредством верховых, был напрямую связан с Тюильри. Таким образом, с опозданием всего на четверть часа королева узнавала обо всех подробностях погребальной церемонии; она могла мысленно следовать за гробом, не имея возможности следить за ним глазами, и даже почти что присутствовать на траурной мессе; она могла, преклонив колена в своей молельне, плакать и молиться почти одновременно с теми, кто произносил молитвы и проливал слезы здесь, в двадцати льё от дворца. Было нечто печальное и поэтическое в медлительной, таинственной работе этого механического устройства, которое по воздуху передавало страдающей матери последние новости о ее усопшем сыне и останавливалось лишь для того, чтобы получить ее ответное сообщение.
Мы пошли навстречу похоронной процессии. Все фасады на ее пути, которым она должна была проследовать, от почтовой станции до церкви, были затянуты черным, и на каждом доме висел трехцветный флаг с траурной лентой.
Дойдя до конца улицы, мы увидели остановившийся катафалк: с него снимали урну с сердцем принца, которую надлежало нести на руках, в то время как гроб на катафалке, запряженном шестеркой лошадей в черных попонах, должен был ехать дальше. Я обернулся и взглянул на телеграф: телеграф сообщал королеве о печальной процедуре, совершавшейся в этот момент.
О! Поистине, слезы — это великое благо! Небесный дар, который бесконечное милосердие Господа ниспослало нам в тот самый день, когда он в своей непостижимой мудрости ниспослал нам горе.
Мы остановились и стали ждать; катафалк медленно приближался, впереди него несли бронзовую урну, в которой было заключено сердце. Урна и гроб проследовали мимо нас; за гробом шли адъютанты принца: они несли его орденскую ленту, шпагу и корону; за ними шли четыре принца, с обнаженными головами, в парадных мунди-pax и траурных мантиях; и, наконец, позади них шла военная и гражданская свита короля. Нам подали знак, чтобы мы заняли места среди свиты.
Я заметил Паскье; он выглядел так, будто едва не умер сам.
Бедный Паскье! На его долю выпало самое тяжелое испытание. После того, как принц умер у него на руках, именно ему пришлось делать вскрытие; еще недавно он отдал бы жизнь, чтобы избавить это тело от малейшей боли, а теперь резал его на куски.
Можно ли представить себе большее страдание, чем страдание врача, который, находясь возле дорогого ему человека, видя его борьбу со смертью, один читая в его глазах волю Божью и понимая, что надежды уже не осталось, должен сдерживать слезы и заставлять себя улыбаться, чтобы успокоить мать, отца, всю семью, охваченную отчаянием; который из милосердия вынужден лгать и, сознавая свое бессилие, во исполнение профессионального долга должен стать палачом, терзать несчастного умирающего, хотя его агония была бы без этого, возможно, менее болезненной, а после его смерти, держа в руке скальпель, отыскивать у него в сердце, к биению которого он с тревогой прислушивался тридцать лет, причины этой смерти и оставленные ею следы!
Вот что ему пришлось выстрадать. И теперь, оглядываясь назад, он сам не понимал, как у него хватило на это мужества; он содрогался при одной мысли о том, что ему пришлось сделать.
Было время — с тех пор минуло три года, — когда мы не на шутку испугались за принца: у него появились симптомы туберкулеза легких, и все, кто был в его окружении и любил его, ужаснулись. Никто не решился сказать ему правду, а ведь привычное выполнение утомительных обязанностей днем и частые бессонные ночи могли неблагоприятно отразиться на его состоянии.
Тогда я взялся предупредить принца и написал ему письмо.
Ах, отчего мне нельзя опубликовать его ответ — письмо, которое он прислал мне по этому поводу!..
Вскрытие умершего показало, что тогдашние опасения были не только преувеличены, но даже вовсе лишены оснований. Правда, Паскье всегда головой ручался, что с этой стороны принцу бояться нечего.
Рядом с Паскье шел Буамилон, на глазах которого взрослел наследный принц. Убитый горем учитель шел за гробом своего ученика.
— Сегодня ровно двенадцать лет, как принц во главе своего полка вернулся в Париж, — обратился он ко мне. — Вы помните тот день?
Да, конечно же, я помнил! Проезжая мимо, принц пожал мне руку; в своем мундире гусарского полковника он весь сиял от радости и воодушевления.
Четыре года спустя, напомнив ему, что он сам когда-то носил этот элегантный мундир, я спас с его помощью жизнь солдата, который служил в этом полку и был приговорен к смерти.
Увы! Бедный спасенный солдат сегодня даже не может помолиться за того, кто вытащил его из могилы! Смерть не захотела уйти ни с чем: она так близко протянула к нему руку, что от этого он потерял рассудок.
Принц оплачивал его содержание в лечебнице для умалишенных.
Этого солдата-бунтовщика звали Брюйян, вы его помните? Он попытался поднять мятеж в Вандоме.
О! Хочется повторить слова Боссюэ: его величие и богатство были сокровищами, которые Господь создает для того, чтобы они расточались.
Гроб внесли в городскую церковь, где он должен был оставаться несколько минут. Телеграф доложил королеве об этой краткой остановке на последнем пути. И вновь начался трогательный обряд отпустительных молитв, а затем процессия двинулась дальше. Когда мы покидали церковь, произошел затор, и я оказался стиснут между бронзовой урной, которая заключала в себе сердце принца, и свинцовым гробом, в котором лежало его тело.