— О Боже, смотрите! — воскликнул американец, уставившись на несколько заключительных рисунков.
Делия присела рядом с ним.
— В самом сердце Ада, — уточнил он.
— Где Данте расположил предателей, — ввернула Марджори. — И, среди прочих, Брута.
— Да я не об этом! Взгляните сами. Вот где все это принимает персональный характер!
Включенный на полную мощность фонарь выхватил из темноты группу расположенных особняком картинок. Тут не было похожих на карикатуры фигур, живописующих последние круги Ада, — их место занимали четыре фотографии.
— Это же я! — вырвался у Делии полный изумления возглас. И верно, это была она, почти неузнаваемая, запечатленная кем-то на пленке, сама того не ведая. А за ней виднелись улыбающиеся лица жениха с невестой — Тео и Фелисити. Тут же была и ее мать, глядящая на Ричи, который стоял рядом с Джессикой; та же, напротив, от него отвернулась. И на все это взирал с выражением суровой задумчивости ее отец.
Марджори тоже увидела свой фотопортрет. Его сделал кто-то в тот день, когда она выписалась из больницы и в каждой черте лица застыло несчастье. Под снимком не было подписи, но она могла бы добавить недостающий текст сама: «Знаменитая писательница Марджори Флетчер покидает больницу Святого Георгия, куда попала после несчастного случая, едва не окончившегося фатально».
Джордж оказался одним из персонажей группового фото. На фотографии был изображен высокий мужчина в шляпе и солнцезащитных очках, который одной рукой обнимал за плечи Хельзингера, а другой — еще какого-то человека. И мужчина в шляпе, и тот, другой, улыбались в камеру, но Джордж — нет. Напротив, он выглядел страдальчески — чувствовалось, что ему не по себе.
— Этот снимок сделали в тот день, когда мы узнали, что эта штука будет работать… — глухо и почти неслышно проговорил он.
На четвертой фотография был запечатлен Люциус: в военной форме, с напряженным лицом, — входящий в дверь, над которой развевался звездно-полосатый флаг. Его сопровождали два солдата с винтовками, по одному с каждой стороны. К этому снимку примыкало фото поменьше, с довольно зловещим пейзажем: озеро, джип возле него и какие-то двое мужчин в форме, привалившиеся к машине.
2
— Я хочу выйти. Мне надо на воздух, — прохрипела Делия, вставая и устремляясь к двери. — Мне нечем дышать.
Снаружи, на свету, где ветер мягко шелестел в листве и неумолчно щебетала какая-то птичка, Воэн закрыла глаза и сделала глубокий вздох; голова у нее кружилась. Со стороны Сан-Сильвестро доносился монотонный звон колокола, возвещающего молитву Пресвятой Деве. Его мерный ритм нес умиротворение.
Остальные присоединились к певице.
— Н-да, — произнес наконец Джордж. — Вещь весьма впечатляющая.
— Откуда, черт ее побери, она добыла эти фотографии? — спросил Уайлд.
— Это не трудно, если они были когда-либо опубликованы в газетах или просто сделаны фоторепортерами, — пояснила Марджори. — Существуют специальные агентства, которые разыскивают фотографии по заказу. Они специализируются на подборе вырезок из газет.
— Но зачем? — удивился Хельзингер. — Я в полном недоумении. Никогда ее не знал, никогда о ней не слышал — до тех пор, пока со мной не связался адвокат… И как Маласпина узнала, что момент, запечатленный на фотографии, имел для меня такое значение?
— Один Бог ведает, что таит остальная часть башни, — произнесла Делия. — Не могу вообразить себе Беатриче Маласпину в этой башне за всей этой работой — рисующей, приклеивающей фотографии… Как, по-вашему, она сама все это сделала?
— Кто же еще? — пожал плечами Люциус.
— А как насчет остальной части башни? — спросила Воэн, подняв голову к этой нависающей над ними массе. — Вы не думаете, что на двух других этажах много таких же ужасных вещей?
— Нет, — покачала головой Марджори. — Совершенно ясно, что она имеет в виду. Следующая круглая комната будет символизировать Чистилище, а верхняя — Рай. Я только задаюсь вопросом, хватило ли ей времени все закончить. Было бы довольно огорчительно, если бы она не продвинулась дальше Ада. Интересно, когда Беатриче это сделала?
— Та моя фотография не такая уж давняя, — вспомнила Делия. — Она была сделана, если хотите знать… в один из самых ужасных дней моей жизни. Не думаю, что она появлялась и какой-либо газете, хотя не скажу, что специально искала. Не представляю, как снимок попал ей в руки.
— Похоже на свадебную фотографию, — озвучил догадку американец. — Мне кажется, я заметил ослепительную невесту.
— Ослепительная невеста — моя сестра.
«А у тебя самого, — подумала Воэн, — вид далеко не цветущий». «Спал с лица», «краше в гроб кладут» — вот были сейчас самые подходящие определения для Люциуса.
Марджори что-то спрашивала. «Сосредоточься, — сказала себе Делия, — сосредоточься на «здесь и сейчас». На солнце, на пыльной земле под ногами, на этих людях, которых ты не знала еще две недели назад, не говоря уже о двух годах, минувших со дня этой свадьбы».
— Что, простите?
— Кто та женщина в шикарной шляпе?
— Моя мать.
— Она не очень-то похожа на счастливую мать невесты.
— А другой парень, который на нее смотрит? — спросил Люциус.
Марджори ответила за нее:
— Это Ричард Мелдон, герой войны, член парламента, любимчик прессы.
— Муж Джессики, — пояснила Делия.
Джордж и Марджори шли в сторону дома, занятые беседой. Делия отстала, тревожась насчет Люциуса. Что с ним? Почему у него такой вид?
Воэн остановилась у фонтана с тремя женскими фигурами и присела на край каменной чаши.
— Сядьте. Сделайте несколько глубоких вздохов. Не торопитесь, придите в себя. У вас шок.
Финансист наклонился и плеснул в лицо водой. Потом подошел и сел рядом, бросив руки на колени. Уайлд смотрел вниз, на свои руки, как если бы они несли какую-то жизненно важную информацию.
— Это был какой-то важный военный эпизод? У вас напряженный вид на снимке.
— Напряженный? Можно и так сказать.
— Снимок был сделан в Америке?
— Нет, в Италии. Это было в Италии, ближе к концу войны.
— Вы готовились получить награду?
— Напротив. Я так нарядился, чтобы присутствовать на военно-полевом суде.
— Над кем?
— Надо мной.
— О! За что вас судили?
— Я убил своего. Офицера-союзника.
…Он проснулся рано утром под звук дождя. Дождь лил как из ведра, барабанил по железным крышам, градом отскакивал от капотов джипов. Ночью была сильная гроза, гремели раскаты грома, зигзаги и вспышки озаряли весь залив, по силе превосходя постоянно мерцающие огни вулканической активности на склонах горы.
Выехали на рассвете. Есть хорошее место, сказал его командир, очень подходящее место для кое-какой камуфляжной работы.
В армейском подразделении тактической маскировки и дезинформации Люциус оказался совершенно случайно. Поскольку он умел писать красками, еще будучи новобранцем, вызвался помочь в постановке шоу, которое устраивала их воинская часть. Казалось немного нелепым заниматься на войне раскрашиванием декораций. Но офицеры обожали шоу — говорили, что они помогают поддерживать моральный дух и все такое. Так что Уайлд взялся расписать сцену. Это был пейзаж; Люциус старался на славу и сам получал от работы удовольствие, находя в ней вдобавок приятное освобождение от огневой подготовки и работ со взрывчаткой.
Среди банок и кистей Уайлд забывал о том, что идет война. Разноцветные краски, запахи, обыденность происходящего — все это составляло разительный контраст с потом, кровью, страхом и напряженностью ожидания скорого финала, на который они все надеялись.
Так случилось, что среди зрителей оказалась какая-то крупная шишка. Люциуса перевели в подразделение, которое специализировалось на дезориентации противника. Они вводили врага в заблуждение, заставляя думать, что изображенная действительность и есть реальность. Эту методику переняли у британцев, которые занимались подобным с самого начала войны, хотя Уайлд слышал, что делалось это с определенным успехом даже во время Первой мировой. У британцев служил один парень — на гражданке он был иллюзионистом, — который умел выстроить липовый город прямо перед твоими глазами, и ты поклялся бы, что он настоящий.