Я стремительно схватил девчонку за руку. Приятели мигом помогли мне.
Девчонка и не сопротивлялась. Будто все то, что сейчас происходит, было столь ничтожно в сравнении с тем, к чему нам не подступиться.
Мы быстро разжали ей кулак. Из него выпал маленький, свернутый и помятый кусок бумажки. Я мигом развернул бумажку, расправил ее и прочел:
ПРИВЕТ, КРОШКА! ФОТО ТВОЕ ВИСИТ ТЕПЕРЬ У МЕНЯ НА СТЕНЕ РЯДОМ С ДРУГИМИ ЧУВИХАМИ! ДЛЯ ПОПОЛНЕНИЯ КОЛЛЕКЦИИ, НО ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ПОЛУЧИТЬ ЕГО, ПОЖАЛУЙСТА! Я НЕ ЖАДНЫЙ! ДЕСЯТКА! ОБМЕН ПРОИЗВЕДЕМ ЗАВТРА ВЕЧЕРОМ В ВОСЕМЬ НА СТАРОМ МЕСТЕ. АДЬЮ!
Теперь я вспомнил, где я видел раньше эту девушку.
По соседству со мной живет парень. Олев, который был для нас троих личностью, достойной подражания. Он был старше нас всего года на два, но по разговору и манере ведет себя словно лет на десять ушел вперед. По мужественности и комплекции мы никого рядом с ним не могли поставить. Речь лилась у него как по маслу, он был остроумен и таинственно притягателен: совать носа в свои дела никому не дозволял. В сравнении с нашей трепатней и бахвальством все это было чем-то недоступным и непревзойденным. У него всегда водились деньги, и он не уставал повторять, что работа любит ослов и дураков.
Несколько дней тому назад у меня было к нему дело. Когда он открыл дверь, у него в руках я заметил какую-то фотографию.
— Покажи! — потребовал я свойским тоном.
Олев поднес мне к лицу размером с почтовую открытку фотографию с зазубренными краями. С нее глядела радостно улыбавшаяся девчонка. Голова ее слегка клонилась влево, и светлые длинные волосы волнами спадали через плечо. Ее своеобразные продолговатые глаза были по-восточному раскосыми.
— Ну как? Хороша крошка? — спросил Олев и засмеялся своим взрослым смехом.
Я не хотел выглядеть несмышленым мальчишкой и ответил, подыгрывая тону Олева:
— Ничего, недурненькая!
— А ты что думаешь! Первый сорт! — заверил Олев, по-прежнему широко смеясь.
В тот миг я позавидовал ему. «Первый сорт». Надо же так сказать, мне это показалось совсем по-мужски.
Да, сомнений не было. На скамейке передо мной сидела та самая девчонка. Все было знакомо: волосы, лицо, глаза. Только улыбки не было. Были красные от слез глаза, размазанные щеки и усталый, словно бы увядший вид.
Ребята вскочили, встали возле меня и вытянули шеи, чтобы разглядеть, что там на этом клочке бумаги написано. Я оттолкнул их и протянул листок девчонке. Она снова сжала бумажку в кулаке и уронила руку на колени. Это выглядело так, будто ей было абсолютно все равно, у нее записка или же у кого. Мы и наши приставания для нее не существовали.
И тут, как мне казалось, я понял, в чем причина великого девичьего горя. Она хочет получить свою фотографию, но ей негде взять десять рублей! Конечно, глупо, что она страдает из-за какой-то карточки. Плюнула бы на нее! Ну если уж она такая дурочка, то…
Перед моими глазами ясно вставало ее радостно улыбающееся лицо, которое смотрело на меня в прихожей Олева. И я не смог дольше глядеть на это побитое существо здесь, на скамейке. Это было нечто большее, чем обычное девчачье хныканье.
— Пошли! — сказал я ребятам.
Они что-то проворчали в ответ, но все же последовали за мной.
Парк я пробежал на одном дыхании. Отчего, и сам не знаю. Наверное, потому, чтобы ничего не говорить и не объяснять.
Ребята отстали. Я не стал их дожидаться и на своей улице.
Пошел сразу к Олеву.
О чем я думал, взбегая по лестнице, и думал ли я вообще особо о чем-нибудь, сказать трудно. Наверное, я просто понимал, что это подло требовать за фотографию деньги. В классе мы страшно не любили парня, который только за медяки давал списывать. Однажды я даже намял ему бока.
Хотя я не считался с девчонками и их настроениями, видимо, я все же почувствовал, что несчастная девчонка на скамейке — явление неестественное. А радость, которая была в ее улыбке на фотографии, и правильная и добрая.
Как бы там ни было, но на звонок в квартиру Олева я нажал не раздумывая.
У Олева была своя комната. Первое, что я увидел, — это пришпиленные над кушеткой фотографии девушек. Раньше их там не было.
Еще я заметил, что только фотография той девчонки была настоящая. Все другие были вырезаны из журналов.
Я не знал, что делать, и наугад спросил:
— Чего ты здесь делаешь?
— Зубрю, — кивнул Олев в сторону стола. Он был загражден учебниками и тетрадями. Виднелся какой-то незаконченный черновик и раскрытый словарь.
Все свидетельствовало об усердной работе.