Он усмехнулся. Так гадко… Брр…
— Я ответил. Я с ним не знакомился. Я знал его с пеленок. Вернее, он знал меня… Я вообще мало, что помню из детства, странная память… И его почти не помню, но он был рядом, всегда… Ну не всегда…
Теперь, кажется, мы начнем говорить правду или хотя бы связно! Или снова станем юлить, скрывая правду? Зачем? Спросил бы он меня, я бы прямо ответила — мы познакомились на концерте классической музыки. Так он не спрашивает. Видимо, он все про меня знает… Ужин, выпивка… Нет, милый, тебя я в свою постель уж точно не приглашу. Сегодня она занята. И завтра тоже, и послезавтра, и так до последнего моего дня под палящим каталонским солнцем. Впрочем, сейчас душно из-за надвигающейся грозы. Дождик не особо помог с прохладой. Но ночью мое сердце будет громыхать вместе с раскатами грома.
— Альберто бывал у нас наездами. Иногда оставался на неделю, иногда исчезал бесследно на несколько месяцев. Я никогда не знал и до сих пор не знаю, зачем он приезжает в Барселону. Моего деда и бабки давно нет в живых, родителей тоже, а я… Не думаю, что хоть каплю ему интересен…
Вот, наконец-то я услышала правду. О нем, пусть горькую, но такую правдивую. Ты не интересен не только Альберту, но и мне и именно потому, что не интересен Альберту. Такие личности, как ты, просто не могут быть интересны людям искусства.
— А что ты делаешь по жизни? — спросила я в лоб.
Пабло потупился, схватил виноградину и расплющил в пальцах.
— Правду?
— Ничего, кроме правды.
— Телефоны продаю в представительстве Водафона. Достаточно хорошо продаю… А ту салюд, — повторил он тост с пляжа.
А ту, а ту… Каву хотелось еще вчера. Но вот она в бокале, на губах и в организме. А всего-то для исполнения желания надо было подождать какие-то сутки. Я целый день ждала Альберта. От ожидания остался какой-нибудь час, пусть даже два.
— Я обязан Альберту жизнью, — сказал Пабло так неожиданно, что я чуть не захлебнулась последним глотком.
— Я тоже, — отозвалась я почти сразу.
— Ты не так, — он снова улыбался.
Он узнал обо мне, кажется, даже то, что я хотела бы держать в секрете от постороннего. Я тете Зине почти ничего не рассказала, а Альберт, выходит, трепло? Или вампирам тоже не чужды мужские разговоры? Все возможно… Он слишком импульсивен: выболтает сначала, и лишь потом задумается над сказанным.
— Слышала что-то о бомбежках тридцать восьмого года? — Я отрицательно мотнула головой. — И не важно. Бомбили Барселону несколько дней. В одну из бомбежек дом, где жил мой дед, был полностью разрушен. Он был совсем крохой, ничего не помнит, а Альберто просто сказал, что вытащил его и еще одну девочку, соседку, из-под развалин и сумел передать врачам. Родители обоих малышей погибли. Он забрал потом из больницы моего деда и мою, — Пабло мило улыбнулся, отводя глаза в сторону, — и мою бабушку… И передал их в довольно дорогой приют, за который платил. Навещал их иногда, и оба почему-то стали звать его папой… В общем-то больше о своем, можно сказать, прадедушке мне сказать нечего, — и Пабло пододвинул ко мне тарелку с сырами. — Не игнорируй. Хочешь еще кавы?
Я отрицательно мотнула головой. С меня хватит и пузырьков, и историй, и даже сыра.
— Я хотела бы уйти. Мне нужно личное время. Ты не против?
Пабло засуетился и сразу же встал.
— Конечно, конечно… Я просто думал, что тебе наоборот скучно одной…
— Спасибо за пляж, — ответила я, чтобы пресечь никому не нужный обмен любезностями.
Мы пошли знакомой мне уже дорогой. Я держала руки в карманах шортов, чтобы Пабло не вздумалось поймать мои пальцы. Южане не держат дистанции, но я-то северянка и уж точно не допускаю до тела посторонних мужчин. Один, второй, третьего не будет…
Мастерская закрыта, собаки нет, пьяного мужика тоже. А вот и мотоцикл.
— До завтра, — бросил Пабло, оседлав своего железного коня.
Я многозначительно промолчала и просто сказала:
— Буэнас ночес…
Что в переводе с испанского на общедоступный должно было прозвучать так: вали отсюда и не возвращайся. Мне так хотелось верить, что хоть в своем родном языке он разбирает оттенки и подтексты. Доброй ночи… Мне. У меня она будет бессонной, но точно доброй… Стараниями прадедушки Пабло.
31.
Я снова облачилась в красное платье. Я снова прихорошилась. Я снова бродила по квартире, не находя себе места, строго-настрого запретив себе подходить к окну. Я и так слышала, что дождя нет, как нет даже отдаленных раскатов грома. Час, два, три… Пусть в данный момент я совершенно не чувствовала себя счастливой, но за часами не следила, чтобы не вогнать себя в ещё большую депрессию.