— В бутылке что-нибудь осталось?
Это я наконец заметила ее в руках у будущего мужа.
— Нет, я только что допил последнее. Прости. Попытайся просто закрыть глаза. Иногда это помогает.
— Я боюсь, мне приснится Альберт.
— Он тебе обязательно приснится. И не один раз.
— А если он не умер?
— Тогда он жив. Но вряд ли мы это узнаем, пока не родим сына и не посадим его за рояль.
— А где мы возьмем Баха и Моцарта ему в учителя? — почти усмехнулась я, чувствуя на стиснутых ресницах солёную влагу.
— Я думаю, они ему не понадобятся…
— Ты так думаешь?
— Хочу верить… Больше нам Альберто ничего не оставил. Кроме веры. И работы, конечно. И завтра я покажу тебе твою новую жизнь, а сегодня еще спи спокойно, каринья.
— Что такое «каринья»?
— Любимая…
38.
— Какая ж ты, Викусь, красивая! — чуть ли не хлопала в ладоши тетя Зина.
Она до сих пор свято верила, что мой жених и есть тот незнакомец, вернувший меня к нормальной жизни в Австрии, и она никогда не узнает правды.
— Какая красивая! — не унималась тетя Зина, вертя меня из стороны в сторону, хотя у меня и так кружилась голова от всего произошедшего и происходящего в моей жизни.
Пабло старался, чтобы у меня не оставалось ни одной свободной минутки, чтобы сесть, раскинуть оставшимися холодными мозгами и пожалеть, что приняла его рабочее и личное предложение. Руки у него были теплые — по ночам даже обжигающие —, только сердце точно оставалось холодным круглые сутки. Да и откуда взяться чувствам, когда наше знакомство было чистым расчетом с его стороны, а я просто попалась в хорошо расставленные сети вины перед всем человечеством за непредумышленное убийство Альберта.
Нет, не так… За доведения его своим нытьем до самоубийства. Больше я не ныла. Коллеги и друзья Пабло видели меня только с улыбкой, а он сам отворачивался, как только уголки моих губ опускались, точно в трагической маске.
Нет, мне не плохо, мне хорошо, у меня вообще все в шоколаде — так считает тетя Зина, а она со своей житейской мудростью никогда не ошибается. Мне просто надо поверить в это!
— Какая ты красивая…
Да, в платье за тысячу евро и в бриллиантовом колье как мне быть другой?! А до боли в сердце хотелось быть другой — пусть некрасивой, зато счастливой. Однако пока, даже имея все предпосылки для счастья, ощущения полёта не возникало.
Но в этот свадебный день, оставив на холодной земле бездушное, закутанное в белое, тело, легковесная обнаженная душа унеслась высоко под сводчатую крышу монастыря. Того самого, во французских Пиренеях, где, казалось, ещё звучали отголоски свадебного марша, сыгранного на прощание для нас с Пабло несравненным Альбертом. Сейчас ту же музыку исполнит для нас уже другой органист, сам не зная, что играет на струнах моих нервов, ставшими полыми, точно органные трубы.
Я не выла, нет — в день смерти Альберта я точно впала в летаргический сон и жила с одной только мыслью проснуться и найти его рядом живым… Ну, хотя бы осязаемым. Но пока рядом бессменно находился его внук. Тихий, заботливый и… нелюбимый. Впрочем, претензий к Пабло у меня не было никаких. Если только к свадебному подарку: художник преподнёс своей невесте ее портрет — с глазами и… крыльями за спиной. Я ничего не сказала, кроме «спасибо» и «как красиво», но Пабло без лишних слов читал все мои сокровенные мысли:
— Я тоже мечтаю подарить тебе крылья.
И это хорошая мечта, достойная настоящего мужчины. Только даже в случае смертного она достигается не дорогими подарками, а дорогими делами… А их у нас было предостаточно. Я мало вставала из-за рабочего стола, и спину действительно ломило, но не от прорезавшихся новых крыльев и не от обломанных старых, а потому что на мои плечи лёг груз ответственности за чужое счастье — слишком тяжелый, почти неподъемный.
До встречи с Альбертом и Пабло я работала за спасибо и за деньги, но никогда прежде — за чужую жизнь. Нам выдавали предоплату надеждой и мы не имели права не оправдать оказанного нам доверие. А когда оказывались бессильны помочь, плакали куда сильнее наших подопечных. Но слезы не облегчали душу — слишком жалостливую для избранного не нами, но для нас пути. Ее следовало закалить для долгосрочной работы. Мы не бессмертные, но дело наше должно жить вечно. Если люди не будут помогать людям, то мир рухнет…
Мой рухнул, а новый еще не построился, хотя я просыпалась каждое утро со своим новым и кажется уже таким старым мужчиной. Я раскрыла ему объятия, потому что Альберт этого желал, и сейчас я окончательно сомкну кольцо сильных рук барселонца у себя за спиной.