— Ты ее проглотил? — наконец выговорила я.
— Пока еще нет, — и Альберт выплюнул мертвую муху на ладонь.
Я с трудом удержалась от такого же движения, чтобы закрыть себе рот. Альберт положил муху на край стола и щелчком пальцев отправил несчастную на пол.
— Ты совсем заигрался? — выдохнула я в его улыбающееся лицо. — Ты мух глотаешь?
— Нет. А ты поверила? — Альберт расхохотался, и на нас снова обернулись. — Я держал ее все время в кулаке.
— Идиот!
Я схватила стакан и почти выплеснула пиво в его довольную рожу, но Альберт успел перехватить его, расплескав на скатерть лишь пену.
— Есть немного. Но ведь, не делая глупостей, жить скучно.
— Меня чуть не стошнило!
— Так запей тошноту пивом!
И Альберт принудил меня отхлебнуть из стакана, а потом пальцем стер с моих губ пену и перенес на свои.
— Пивной поцелуй!
Конченный придурок! Мог утром поцеловать меня, а также днем и вечером — но ведь даже не сделал и попытки поздороваться так, как это принято у любовников. Хотя да, мы не любовники. Мы случайные знакомые, которым нравится друг с другом танцевать. Под простыней!
— Шницель пока не несут, так что начну. Я караулил для отца очередную лишь слегка пьяную жертву и вдруг узнал в вошедшем мужчине второго органиста. Он заказал пива и поставил на стойку увесистую черную сумку. Спустя мгновение сумка поднялась в воздух и с грохотом опустилась на стойку, а мужчина заорал на кельнера, что сейчас эта сумка окажется у того на голове, если он не уберет пену из его кружки и не дольет пиво до самого края.
И Альберт вновь скривил губы, чтобы изменить голос:
— Если не пошевелишься, я побрею тебя вон тем ножом, которым ты откупориваешь бочки, и вот этой самой пеной, которая вместо пива находится в моей кружке.
Какое счастье, что Альберт орал все это по-английски! Здесь, похоже, языка Шекспира не знали. Во всяком случае, на нас обернулись все с тем же пренебрежением на лицах, но никак не с опаской.
— Отец тоже узнал его, хотя сидел за столиком в другом конце зала. Я поспешил к нему и лишь успел сесть, как огромная фигура в черном сюртуке выросла передо мной. «Вы позволите присесть тут на минуту?» — и, не дожидаясь согласия отца, органист опустился на скамью рядом со мной. Вернее, сначала на стол опустилась кружка, затем сумка, и когда я отодвинулся, органист сказал: «Не стоит беспокоиться. Я на край присяду», — и сел, чтобы сделать первый глоток. Я не смел поднять глаз и потому рассматривал длинные холеные пальцы музыканта. «Вы только окажете нам честь, господин Бах?» — сказал отец. Надо же, даже имя запомнил! «О, откуда вам знать меня? Я ведь здесь всего несколько дней», — удивился музыкант и даже поправил парик, и когда отец пояснил, добавил: «Да, не часто встретишь в кабаке ценителя органной музыки». Бах пожал протянутую руку в кожаной перчатке, но как-то быстро отдернул свою и спросил настороженно: «Прошу прощения, но что аристократу делать в заведении, подобном этому? В такую погоду даже девку тут не подцепишь…» Отец выдержал взгляд прищуренных глаз и ответил: «Мы просто хотели скоротать часок другой, потому что привыкли спать днем, а не ночью. Ночью мы гуляем, но погода, вы правы, не располагает к пешим прогулкам. Знакомых у нас здесь нет, потому что мы проездом — завернули специально, чтобы насладиться величественным органом. Мой сын Альберт немного играет на клавесине…» К тому времени я уже был начеку — отец ни с кем прежде не был настолько откровенен. Я разволновался и видно побледнел еще больше. Бах скривил рот: «Я бы рекомендовал вам спать по ночам, а то цвет вашего лица не совсем здоровый. А ваш сын и вовсе плох. Я вот тоже все детство тайком при луне читал книги. По музыке. Теперь вот вижу не очень хорошо, так что ночью надо спать — надо!» И Бах шарахнул по столу пустой кружкой.
Альберт замолчал, и лишь тогда я поняла, что между делом осушила стакан до дна и сейчас выбивала им по столу чечетку и потому даже не заметила, как принесли ужин. К счастью, без мух.
— Отец поблагодарил за заботу и приплел что-то про привычки, от которых трудно избавиться. Бах тем временем шарил по карманам. После нескольких безуспешных попыток отыскать в них деньги, он вытащил из внутреннего кармана крейцер и подбросил на ладони. Я отпрянул и даже взвизгнул. Отец глянул на меня сурово. Бах тоже. Я же почти свалился со скамьи — усидеть на ней мне помешал крест, изображенный на монете. «Совсем поиздержался в дороге», — вздохнул Бах и закатил глаза. — «Женушка моя недавно преставилась…» И когда он осенил себя крестным знамением, я свалился на пол. Только Бах этого не заметил, он продолжал сетовать на жизнь: «Семерых детей поднять нелегко, но грех жаловаться — при принце Леопольде живется привольнее, чем при герцоге в Вейрнаре. Да, схожу-ка я еще за пивом…»