Я снова плакала. Теперь даже сильнее и с надрывом: к слезам добавились недетские всхлипывания.
— Вики, умоляю…
Пабло опустился на колени и прижался к моему втянутому животу, словно собрался договориться с моим телом немного иначе, по-ночному. И я оттолкнула его, да с такой яростью, что Пабло повалился назад и ударился затылком о противоположный косяк.
Я не извинилась. Мне хотелось сбежать с кухни и скорее прикрыть свой срам и стыд хоть скомканной и пропитанной ночным действом простыней, но Пабло резво вскочил на ноги и, обхватив меня со спины руками, давил пальцами мой пупок.
— Успокойся и послушай…
Какое там послушай! Я почувствовала его возбуждение и испугалась, что он сейчас овладеет мной прямо здесь, в коридоре, стоя или на четвереньках, какая в сущности разница… И я рванулась вперед из последних сил, но он поднял меня в воздух, и вот так, на своем животе и мужском достоинстве, дотащил до гостиной, чтобы усадить на стул. Я тут же подтянула ноги к животу и опустила руки, как можно ниже, чтобы прикрыть то, что мог попытаться скрыть фиговый листок, сотканный из моих пальцев.
— Вики, послушай…
Пабло снова стоял передо мной на коленях, но теперь сжимал ладонями мои щиколотки, точно боялся, что я вмажу ему пяткой между глаз. А я, наверное, могла бы разбить ему нос… В тот момент мне безумно хотелось размазать по его лицу кровь. С тем же неистовством и упоением, как ночью — влагу с его губ. Я и предположить не могла, что способна испытывать такое безудержное желание причинить другому боль. Наверное, просто не могла уже держать в себе собственную: она жгла, щипала, чесалась, кололась… Я уже не знала, какого ощущения не было сейчас в моем теле.
— Ты идешь в душ. Одеваешь шорты, майку и кофту. Берешь себе какую-то одежду на завтра. А я попытаюсь вызвать нам такси. Слишком далеко для прогулки на мотоцикле. Особенно, если она у тебя первая.
Я вскинула голову, с трудом отодрав подбородок от коленок, точно сопли приклеили его намертво, даже сильнее клея «Момента».
— Куда мы едем?
— В деревушку в Ла-Гарроче, часа полтора дороги.
— Так почему не на мотоцикле?
— Ты сказала, что боишься.
На краткое мгновение губы Пабло скривились в гадкой усмешке, лишившей меня последнего страха за свою жизнь.
— Я больше не боюсь…
Теперь я действительно не боюсь ничего — все самое страшное со мной уже случилось. Если мы разобьемся на дороге — это будет самый лучший исход нашего знакомства. Для нас всех. И Альберта тоже.
— А я боюсь.
Пабло, будто прочитав мои мысли, сразу сделался абсолютно серьезным и поднялся с колен. Я опустила глаза, не вынеся вида того, что сейчас болталось прямо перед моим носом.
— Собирайся, — бросил он, уже повернувшись ко мне спиной, вызывая в телефоне чей-то номер.
Стиснув зубы, я отлепилась от стула и двинулась в ванную. В тело точно насыпали стальных опилок. Когда я прикасалась к нему в душе, даже казалось, что они проступили через кожу острыми концами. Это кололись мои нервы. Я смывала один пот и тотчас покрывалась новым. Что я скажу Альберту? Как объясню такое свое падение?
Я не могла объяснить его даже самой себе… Никакими приличными словами — идти по жизни, гордо расправив плечи, за этот год я так и не научилась. Я еще могла соврать себе, что соблазнила Альберта, но тут… Тут мной отлично попользовались. Я без всякого сопротивления позволила поставить себе подножку и уложить на спину.
Душ лил мне на макушку, и я все ниже и ниже склонялась к коленям, почувствовав на плечах тяжелые мокрые крылья падшей вильи.
— Ты что-то уронила?
Пабло, видимо, давно следил за мной через запотевшее стекло душевой кабинки и сейчас рванул на себя ее дверцу.
— Ничего, — я выпрямилась. Лопатки действительно ломило, словно за плечами висел стопудовый походный рюкзак, в который совесть запихнула все мои жизненные ошибки. — Просто показалось, что у меня на коленке синяк.
Синяк был в груди. Огромная болезненная гематома. Сердце раскололось надвое и дрожало на тонкой красной нити надежды, что Альберт сжалится и подарит мне силы выстоять и забыть то, что произошло прошлой ночью.
Я выключила воду и шагнула в раскрытое для меня полотенце. Пабло не думал вытирать меня, просто сложил вместе махровые концы на моей груди и шагнул в душ. Я со злостью захлопнула кабинку, даже не испугавшись, что могу разбить стекло. Я готова была расколотить все до последней чашки в квартире и до последнего зеркала. Я не хотела видеть свое отражение. Я была ужасна как внутри, так и снаружи. Однако оделась, как велели, и хотела пихнуть чемодан под кровать, чтобы хоть как-то избавиться от адреналина в крови, но увидела под ней холст и вытащила: снова мой портрет, только на этот раз вместо глаз два яблока. Кроваво-красных. Или это две половинки сердца?