Надежды их не оправдались, в чем они очень скоро получили немало доказательств. Не оправдались, с другой стороны, и надежды Карла на Шотландию, в чем он тоже мог в будущем неоднократно убедиться. Но встреча была пышная и торжественная, и король веселился вовсю.
А пока король веселился, Гарвей рыскал по аллеям и закоулкам дворцового парка, выискивая насекомых, земноводных и всякую прочую мелюзгу, которая могла бы пойти в дело. Он изучал и сравнивал, копя материалы для выводов по сравнительной анатомии, которые очень пригодились ему в его втором крупном труде.
Где бы он ни был, куда бы ни забрасывала его судьба, он оставался верен себе. А это для него значило - быть верным науке. Он не слышал дворцовых сплетен, не замечал интриг и недовольства части придворных, как не замечал и восторженного настроения своего венценосного пациента. Он всегда был погружен в науку, делал записи, строил выводы, получал доказательства.
Но особенно полезной для него, как для ученого, оказалась вторая поездка в Германию. Это было в 1636 году. Друг и пациент Гарвея, граф Арондель, получил назначение посла и выпросил у Карла разрешение взять в свою свиту Гарвея. Гарвей поехал охотно - он знал, что Арондель не будет отнимать у него много времени и он сможет на свободе вплотную заняться своими наблюдениями. Да и побывать в местах, которые он уже однажды видел, тоже было интересно. Быть может, теперь тут найдется что-нибудь для анатомирования...
Гарвей никогда не ограничивался узким кругом знаний, относящихся к анатомии и физиологии животных. Он любил естествознание в самом широком смысле слова, и когда ему довелось попасть в немецкие леса, богатые не только животными, но и растениями, он с таким же увлечением наблюдал за ростом и цветением деревьев, кустарников, цветов, за опылением и размножением, брал образцы почв и камней, рассматривал их дома в увеличительное стекло и дивился сложности и мудрости природы.
Случалось, увлеченный погоней за яркой бабочкой или птицей, Гарвей, как ребенок, бежал за ней и не замечал, как попадал в глухую чащу, из которой и местному-то жителю нелегко было выбраться. Потом он с изумлением обнаруживал, что не может найти обратной дороги, усмехался в свою красивую бородку, шел наугад и в конце концов куда-нибудь добирался. В общем ему везло - приключения кончались благополучно.
Врач Джон Обрей, современник и друг Гарвея, пишет об этом периоде его жизни:
"Он постоянно делал экскурсии по лесам для наблюдения над замечательными деревьями, растениями, землями и, случалось, был близок к гибели, так что милорд посланник не на шутку сердился на него, так как ему угрожала опасность не только от диких зверей, но и от грабителей".
Был ли он бесстрашным? Пожалуй, тут было другое: занимаясь научными наблюдениями, он просто забывал, что в этих глухих, незнакомых местах его на каждом шагу подстерегают опасности. Он не думал ни о диких зверях в лесу, ни о бандитах на дорогах. Это был человек увлекающийся и целеустремленный, которого ничто не могло отвлечь от захватившей его идеи.
В эту поездку Гарвей побывал во многих городах Германии. При этом он нигде не упускал возможности повидаться с известными медиками, тамошними светилами, чтобы лично услышать их мнение о своем трактате и попытаться убедить их в правильности своих идей.
Побывал он и в Алторфе; здесь в университете работал его старый товарищ по Падуе, прославленный анатом Каспар Гофман.
Гофман встретил своего однокашника достаточно радушно, и пока они вспоминали студенческие времена, "милую Падую" и "дорогого учителя" Фабриция, беседа шла непринужденно и дружественно. Но Гарвей не ради приятных воспоминаний заехал сюда - мнение Гофмана о кровообращении было ему дорого и важно и как мнение известного анатома, и как мнение выходца из той же школы, из которой вышел он сам, и, наконец, просто как мнение старого товарища и человека, которого он уважал.
С присущей ему прямотой, Гарвей перевел разговор на науку. Гофман недовольно поморщился, сразу стал холоден, сух и непреклонен. Гарвей тоже не сдавался - он предложил повторить перед Гофманом некоторые свои наиболее убедительные опыты, полностью доказывающие истинность открытого им кровообращения.
Из вежливости Гофман согласился. Раздобыли все необходимое для опытов, и Гарвей с увлечением начал вскрытие. Попутно он все разъяснял, всеми силами стараясь убедить Гофмана в своей правоте.
Лицо Гофмана оставалось непроницаемым до самого конца этой тягостной демонстрации.
Убеждений Гофмана Гарвею не удалось сокрушить. Почтенному старцу более убедительными казались отжившие учения Галена и Гиппократа, он по-прежнему продолжал верить в них, не меняя своего мировоззрения. Свидетельству Галена он верил больше, чем собственным глазам, больше, чем всем доказательствам на свете, какими бы очевидными они ни были, и уж, конечно, больше, чем Гарвею...