- Здравствуйте!
Это единственное, но столь ёмкое слово он произнёс с таким выражением и искренностью, что не мог не вызвать умиления у пожилого мужчины.
- Здравствуй, милый! Откуда же ты тут появился такой краснощёкий и заснеженный? Не с самого́ ли Северного полюса?
Мальчишка улыбнулся. Это была настоящая, по-детски открытая улыбка, какой у взрослых почти не встретишь. Он уже намеревался ответить, как вдруг мама выхватила из его руки сумку и, наклонившись, еле слышно сказала ему что-то с недовольным видом. Ребёнок озадаченно взглянул на неё. Было заметно, что он не понимал, в чём заключался его проступок.
- Что тебе не понятно?! Не докучай взрослым своими бессмысленными разговорами! Раздевайся и полезай на верхнюю полку! Скоро спать!
Огорчённый тем, что расстроил маму, с огромной любовью в глазах, ребёнок попытался обнять её. Он точно боялся, что перестанет быть для неё чем-то важным. Мать же, бездушно отстранив его от себя и почти крича, повторила:
- Не мешайся под ногами! Раздевайся и полезай на верхнюю полку!
Ещё недавно сиявшие глаза малыша стали влажными. Он опустил их вниз, чтобы никто не смог разглядеть, насколько ему было обидно и больно. Даже сейчас, ребёнок беспокоился о том, чтобы своими непозволительными слезами ещё сильнее не расстроить родителей. Маленькими пальчиками он пытался развязать шарф, предательски закрутившийся узлом. Боясь совершить новые ошибки, мальчик время от времени тайком поглядывал на реакцию взрослых, которые, будто коршуны, злобно следили за его не совсем умелыми попытками.
- Ничего не можешь! Никакого терпения не хватит, чтобы сладить с таким никчёмным ребёнком! Дай сюда!
Отец мальчика с силой дёрнул шарф, едва не порвав, о чём недвусмысленно говорил треск шерстяных нитей, не выдержавших резкого рывка. Столь же стремительным движением он вытряхнул сына из куртки и, небрежно опрокинув назад, стал стаскивать с него обувь.
- Одни проблемы! С тобой одни проблемы! Не ребёнок, а наказание!
Мальчик остался в колготках и футболке. Он забился в угол и с таким гнетущим чувством вины всматривался в лица мамы и папы, что Владимир Николаевич, не совладав с собственными эмоциями, поспешил выйти. В его голове был сумбур. Потерянное лицо малыша теперь преследовало его повсюду, оно затмило собой мелькавшие в окнах размытые ландшафты, заняло все его мысли. Пожилой мужчина словно оказался на месте ребёнка, переместившись в прошлое на шестьдесят пять лет, и вновь переживал то, что все эти годы старательно пытался забыть.
Он слышал едва доносившиеся из купе слова ребёнка. И душа его разрывалась на крошечные частички, разделяя отчаяние своего маленького попутчика.
- Мамочка, извини меня, пожалуйста. Папочка, извини меня, пожалуйста. Я больше не буду вас огорчать! Обещаю!
Малыш шёпотом, будто опасаясь снова разбудить в них горькое разочарование, просил родителей простить его. Не просил – умолял! Умолял, как только это может сделать ребёнок. По-своему, по-детски. Его мольба по силе и искренности могла бы сравниться с самой действенной молитвой. Он же всего лишь хотел загладить свою вину, не позволявшую родителям любить его.
«Но какую вину?! В чём повинен это маленький, беззащитный мальчик перед своими неприступными, жестокосердными родителями? Почему он, виноватый без вины, молил о прощении у тех, кто виноват, как никто другой, но никогда этого не признает?»
Владимир Николаевич всегда пытался найти оправдание любым человеческим действиям. Даже самым свирепым и нелогичным. Но теперь он стоял перед глухой стеной и, упёршись в неё головой, тщетно силился подобрать хоть какое-то разумное объяснение происходящему.
Хаотичный бег его мыслей прервал пронзительный крик малыша, мгновение спустя переросший в плач.
- Больно!
Владимир Николаевич невольно обернулся.
Не дождавшись реакции родителей на свои мольбы, мальчик стал подбираться к ним со спины, чтобы поцеловать, но своей маленькой ножкой случайно наступил на руку отца. Тот в ярости, наотмашь, ударил его. Сильный шлепок тяжёлой мужской руки пришёлся по спине малыша. Ребёнок испуганно осел и, ощутив резкую жгучую боль, заплакал.