Ассортимент в лавке был мизерным: старые ружья, скрипящие на полках, и несколько пыльных пистолетов, которые казались забытыми временем. Каждый предмет выглядел, словно пережил не одну войну, а его невзрачный вид лишь подчеркивал скуку и унылость этого места. Винделор словил себя на мысли, что так нельзя относиться к оружию, но, видимо, владелец был другого мнения. Свет тусклых ламп не мог скрыть обветшалых стен и разбросанных на полу тряпок, которые похоже, когда-то натягивались с большей тщательностью, то ли как часть декора, то ли с другой целью.
Продавец, сидящий за грязным прилавком, лишь нехотя поднимал взгляд, когда в магазин заходили посетители. У него не было ни желания, ни воодушевления, чтобы рассказывать о том, что у него есть на продажу. Чаще всего сюда заходили совсем дети и с интересом разглядывали оружие, задавая вопросы, на которые не получали ответов, и вскоре они тоже перестали сюда заходить. Мелкие детали отдельных единиц оружия затерялись в общей серости, создавая атмосферу безнадежности. Каждый шаг по этому магазину напоминал о том, что здесь не только нет ничего привлекательного, но и нет качеств, которые могли бы вызывать интерес.
Среди неприметного оружия, качество которого было и правда не самым лучшим, Винделор выбрал небольшой пистолет и пачку патронов к нему. Глаза его бегло пробежались по еще нескольким моделям, но он знал — именно этот пистолет с потертым корпусом был лучшим из всего представленного. Его он решил взять как оружие последнего шанса, на случай, если его извечный спутник револьвер даст осечку.
Спустя мгновение он расплатился с продавцом, который не поднимал взгляд, словно был затянут в свои мысли. На улице мужчин встретил ветер, будто предвещая перемены, и шаг за шагом они направились вглубь городских улиц в сторону рынка.
Полупустой рынок, расположенный на краю города возле высоких городских стен, напоминал заброшенный театр, где забыли о радости и смехе. Солнечные лучи прерывались между затрепанными палатками, окутанными паутиной и пылью времен. Прилавки, некогда ломившиеся от разных товаров, сейчас лишь жалобно скрипели под тяжестью пыльного покрова. Молоко, овощи, редкие фрукты — сами по себе они все еще хранили свежесть и аромат, но забытые в этом месте выглядели как никому не нужный хлам.
Покупателей было совершенно немного, словно горожане сошли с ума, предав свойственную этому месту суету. Торговля здесь умерла — караваны обходят город стороной, а местные давно забыли, что такое изобилие.
В воздухе витала тишина, прерываемая лишь редкими звуками шагов и шёпотом уставших продавцов, которые, как и их товары, ждали момента искупления, который, казалось, уже никогда не настанет. Взгляд проходящих немногих горожан был усталым и равнодушным, они скользили взглядом по полупустым витринам, словно искали нечто, что могло бы вернуть им веру в жизнь.
Эта странная атмосфера неопределенности, где-то между прошлым и настоящим, напоминала о мечтах и надеждах, которые когда-то окутывали это место, каждый его уголок, но сейчас остались лишь горькие плоды забвения.
Так как выбор был скромным, а работающие павильоны можно было пересчитать по пальцам, Винделор быстро совершил свои покупки и хотел было двинуться в сторону гостиницы, как заметил знакомое лицо.
Женщина, которую ранее они встретили возле кофейни, уже в одиночестве, где-то оставив своего спутника, приставала к прохожим.
— Вы не видели эту девочку? — показывая старую фотокарточку, обращалась она к каждому, кто попадался ей на глаза.
— Вы не видели её? — повторяла она из раза в раз.
Её глаза были полны ужаса и печали, словно она прекрасно знала, где и что стало с её ребёнком, но продолжала хвататься за мнимую иллюзию, что всё еще может быть не так печально.
— Вы не видели её? — продолжала она, но полные безразличия взгляды лишь вгоняли её в ещё большее уныние.
— Пойдем, — сказал Саймон. — Нам тут делать больше нечего.
— Да, — ответил Винделор, — пойдем.
Серые улицы разрастались в стороны, словно водоросли в море, поглощая свет и всё свободное пространство. Каждый шаг по асфальту напоминал о бесплодии, о вечном унынии, которое окутывает этот город и сдавливает в своих тисках.
Горожане, словно тени, блуждают по этим мрачным аллеям, не живут, а существуют, увлеченные рутиной серых будней. Их лица лишены выражения, а глаза утопают в бездне бессмысленности, отражая недостижимые мечты о яркой жизни, которая обошла их стороной. Каждый день — однообразная панорама: работа, дом, и так по кругу. Чувство бесконечности похоже на тягучий смог; чем больше они дышат, тем тяжелее становится воздух.