— Ну, так он возьмет его сегодня! — заявил Вольдемар, всаживая шпоры в бока коня.
Норман взвился на дыбы и бросился в сторону, вероятно, почувствовав, что у него не хватит сил перескочить ров.
— Послушайте! — стал просить Фабиан, подходя ближе, несмотря на свой страх перед конем. — Вы хотите добиться невозможного! Вы ведь разобьете себе голову о камни на дне рва.
Вместо ответа Вольдемар снова пришпорил своего Нормана.
— Уйдите с дороги! — крикнул он, — я хочу перескочить ров… говорю вам, прочь с дороги!
Дикий, сдавленный голос выдал Фабиану душевное состояние молодого человека, и он, обычно робкий, под влиянием страха схватил коня за узду. Но в эту минуту на упрямое животное обрушился сильнейший удар хлыста; конь встал на дыбы и стал бить передними ногами. Одновременно с этим до слуха всадника долетел слабый крик; он поспешно отдернул коня, но было слишком поздно. Фабиан уже лежал на земле, и Вольдемар, соскочив с лошади, увидел своего наставника, залитого кровью и распростертого без всяких признаков жизни.
Глава 9
Обитатели Альтенгофа прожили неделю, полную забот и треволнений. Витольд, вернувшись в тот вечер домой, застал весь дом в большом волнении. Фабиан, все еще не приходя в сознание, окровавленный, лежал в своей комнате, тогда как Вольдемар, с лицом, испугавшим его приемного отца еще больше, чем вид раненого, старался остановить кровотечение. Молодой человек то и дело твердил Витольду, что виноват во всем он. Приехавший вскоре врач признал рану на голове больного, причиненную, вероятно, копытом, очень серьезной. Сильная потеря крови и слабое телосложение раненого заставляли опасаться самого худшего. Витольд, не знавший, что такое болезнь, уверял, что ни за какие сокровища мира не согласится больше переживать такие дни. И только сегодня, когда он сидел у постели больного, его лицо впервые имело свое обычное добродушное и беззаботное выражение.
— Ну, самое худшее, значит, мы, слава Богу, пережили, — сказал он. — А теперь, доктор, сделайте мне одолжение и приведите Вольдемара в чувство, — и он указал на своего приемного сына, смотревшего в окно. — Теперь вы можете вертеть им как угодно, а то молодчик совсем зачахнет у меня от всей этой несчастной истории.
У Фабиана был еще очень болезненный вид, а на его лбу виднелась широкая белая повязка, тем не менее, он уже сидел на постели; он спросил довольно твердым голосом:
— Что же должен сделать Вольдемар?
— Быть благоразумным, — произнес Витольд с сердцем, — и благодарить Бога, что все окончилось благополучно; он ведь так изводится, как будто у него на совести действительно лежит убийство. Я не могу больше видеть, как он целыми днями ходит с таким лицом и часами не говорит ни слова.
— Да ведь я не раз уверял Вольдемара, что во всем виноват сам; я был так неосторожен, что схватил лошадь под уздцы, и она меня опрокинула.
— Вы схватили Нормана под уздцы? — вне себя от изумления воскликнул Витольд, — вы, обходивший каждую лошадь десятой дорогой и никогда, не решавшийся даже приблизиться к этому дикому животному! Как это вам пришло в голову?
Фабиан посмотрел на своего воспитанника и кротко ответил:
— Я боялся несчастья.
— Которое, без сомнения, и случилось бы, — докончил Витольд. — Вольдемар в тот вечер был, вероятно, не в своем уме; скакать через ров в том месте на загнанной до полусмерти лошади, да еще в сумерки! Так вот, отчитайте его хорошенько; вам теперь разрешено говорить, а вас он послушается.
С этими словами он встал и вышел из комнаты.
Оставшиеся несколько минут молчали, затем Фабиан спросил:
— Вы слышали, Вольдемар, что мне поручено?
Молодой человек, до тех пор молча и безучастно стоявший у окна, повернулся и, подойдя к постели, произнес:
— Не слушайте дяди, со мной ровно ничего не случилось.
Доктор Фабиан взял за руку своего воспитанника.
— Господин Витольд думает, что вы все еще упрекаете себя за происшедшее несчастье; но теперь, когда опасность миновала, этого не может быть; я боюсь, что тут кроется что-то другое. До сих пор я не решался коснуться этого вопроса; я вижу, что он и теперь причиняет вам боль. Может быть, мне лучше замолчать?
Из груди Вольдемара вырвался глубокий вздох.
— Нет, я и без того должен поблагодарить вас за то, что вы скрыли от дяди правду. Он до смерти замучил бы меня своими вопросами. Мое душевное состояние в тот вечер чуть не стоило вам жизни. Перед вами я не буду отрицать того, что вы и так уже знаете.
— Я ничего не знаю и могу только строить предположения на основании той сцены, которую видел. Скажите ради Бога, что тогда произошло.