— Нет, Норман сильно хромает; ему больно идти, и он не может нести всадника.
— Но ведь до Вилицы два часа езды, — заметила Ванда, — не можете же вы проделать этот путь пешком, да еще медленным шагом.
— Но мне не остается ничего другого, — спокойно ответил Нордек. — Я должен отвести свою лошадь хотя бы в ближайшую деревню, куда потом могу послать за ней.
— Но уже стемнеет, прежде чем вы достигнете замка.
— Не беда, я знаю дорогу.
Молодая графиня бросила взгляд на дорогу, ведущую в Вилицу и терявшуюся в лесу.
— Не лучше ли было бы, если бы вы воспользовались моими санями? — тихо, не подымая глаз, произнесла она. — Мой кучер мот бы тем временем отвести вашу лошадь в деревню.
Вольдемар с изумлением посмотрел на нее; это предложение крайне поразило его.
— Благодарю вас, но вы, вероятно, едете в Раковиц…
— Крюк через Раковиц не так велик, — поспешно перебила его Ванда, — а оттуда вы сможете один ехать в моих санях.
Эти слова были произнесены с трудом, и в них слышалась большая тревога. Прошло несколько секунд, пока Вольдемар ответил:
— Я думаю, будет лучше, если я поеду прямо в Вилицу.
— Но я прошу вас не делать этого, а ехать со мной.
На этот раз в голосе Ванды так ясно слышался страх, что Вольдемар перестал противиться. Он передал кучеру лошадь, приказав ему как можно осторожнее доставить ее в ближайшую деревню, и вскочил в сани, причем разместился на находящемся позади сиденья месте для кучера и взял вожжи.
Поездка происходила в полном молчании. Вольдемар сосредоточил все свое внимание на лошадях, а Ванда, завернувшись в шубу, даже ни разу не повернула головы.
Было уже начало марта, но зима в этом году, казалось, вовсе не хотела кончаться. Дорога сначала шедшая по полю, снова повернула в лес, где снег был так глубок, что лошади, с трудом передвигая ноги, шли шагом. Темные сосны, стоявшие по бокам дороги, низко склонялись под тяжестью покрывавшего их снега; одна из ветвей задела голову Вольдемара, и облако белых хлопьев посыпалось на его спутницу. Последняя слегка обернулась к нему и проговорила, указывая на деревья:
— Дорога в Вилицу все время идет по такому лесу.
— Это для меня не новость, — улыбнулся Вольдемар, — я достаточно часто езжу по этой дороге.
— Но не ходите пешком и притом в сумерки. Неужели вы не знаете или не хотите знать, что вам грозит опасность?
Улыбка сбежала с лица молодого человека и уступила место обычной серьезности.
— Если бы я сомневался в этом, то пуля, на днях пролетевшая над моей головой, когда я возвращался из пограничного лесничества, наверное, сделала бы меня умнее.
— Ну, если вы уже имели опыт в данном отношении, то ваши постоянные поездки без провожатого являются прямо-таки вызовом, — воскликнула Ванда, не будучи в состоянии скрыть свой страх.
— Я никогда не выезжаю без оружия, а от выстрела из-за угла меня не оградит никакой провожатый. Если я начну выказывать страх и принимать всякие меры предосторожности, то моему авторитету наступит конец.
— А если бы та пуля попала в вас? — слегка дрожащим голосом спросила Ванда. — Вы понимаете, как близка была опасность?
Молодой человек слегка наклонился к ней и спросил:
— Так, значит, вы хотели спасти меня от подобной опасности, когда настаивали на том, чтобы я проводил вас?
— Да, — последовал еле слышный ответ.
Нордек хотел что-то сказать, но вдруг выпрямился, натянул вожжи и с горечью произнес:
— Вам придется ответить за это перед вашей партией!
Ванда обернулась к нему и посмотрела ему прямо в глаза.
— Да, потому что вы открыто объявили нам войну, хотя в вашей власти было предложить нам мир.
— Я сделал то, что должен был сделать; вы забываете, что мой отец — немец.
— А ваша мать — полька.
— Вам незачем с таким упреком говорить мне это. Эта роковая рознь уже стоила мне достаточно дорого.
— Да, но всякий другой постарался бы добиться примирения; при некоторых уступках между сыном и матерью оно было бы вполне возможным.
— Между сыном и матерью — может быть, но не между княгиней Баратовской и мной, — сухо и твердо произнес Нордек.
Ванда ничего не ответила; она осознавала, что он прав, а вместе с тем чувствовала, что этот человек, считавшийся холодным и черствым, сильно страдал от разлада со своей матерью. Он до сих пор не мог простить ей безграничную любовь к младшему сыну и полное равнодушие к нему, старшему.
Лес кончился, лошади побежали быстрее, и вскоре показался Раковиц. Вольдемар хотел свернуть на большую дорогу, но Ванда остановила его.