Эдвард сам не знал, откуда налетели эти странные еретические мысли. Не иначе, одолевала магия дерева, вокруг могучего ствола которого когда-то, столетия тому назад, шествовали друиды с кадуцеями обвитыми омелой, и их колдовские странные обряды навсегда поселили волшебство в этой морщинистой коре, и оно навеяло доброму христианину непонятную языческую хмарь.
Сакс покачал головой, дивясь самому себе, и пощекотал коня стременами, притихшие спутники пустили лошадей вслед.
Дуб понемногу приближался, рос, заслоняя обзор. Стали различимы выцветшие ленточки, четки, амулеты на шнурках, какие-то шкурки и лоскуты, свисавшие с нижних ветвей. Старая религия не умерла, раз люди верили в ее силу. Конь Эдварда забеспокоился, как в сказке, не желая приближаться к заколдованному месту.
Хью сказал из-за спины:
— Бабка сказывала, что новый жрец должен был… — он осекся, нервно сглотнул, — должен был убить прежнего, чтобы занять его место.
— Кони чуют зло, — убежденно произнес гэл. — У нас в горах тоже есть такие места, где умер нераскаянный грешник…
Внезапно глаза Эдварда, поглощенного созерцанием древесного чуда, независимо от хозяина зафиксировали какое-то движение у его ствола, и сразу рассеялось волшебство, исчезло наваждение.
Рыцарь привстал на стременах:
— Ал, Хью! Нас ждут здесь… Это засада! Вперед, за мной!
Разметывая комья снега вперемешку с палыми листьями, кони рванулись вперед. Какие-то люди в зеленой одежде, выскочившие из-за дерева, едва успели отпрыгнуть в разные стороны, спасаясь от копий рыцаря и сквайра. Кто-то на четвереньках прыснул из-под копыт Эдвардова шайра и скрылся за дубом.
Друзья резко развернулись, выстроившись тылом к дереву с Эдвардом в середине. Алан и Хью схватились за луки и лихорадочно шарили глазами кругом, пытаясь обнаружить врагов. Но те исчезли, будто привиделись.
Терпения Хью хватило ненадолго, он с ворчанием хлопнул коня ладонью по холке, намереваясь объехать дерево в поисках противника, но раздался издевательский хохот, и длинная черная стрела глубоко впилась в щит лучника. От неожиданности он отпрянул, едва не потеряв стремя, и вызвал новый взрыв смеха.
— Где они?! — спросил Хью, нервно крутя головой.
Никто не показывался.
— На ветках засели, — авторитетно заявил гэл. — Как вороны в гнездах… Только бы лошадей не перебили!
— Перестреляют, коли увидят, что пытаемся уйти, а так для себя надеются сберечь, — ответил рыцарь.
Нижние толстые ветви тянулись от ствола дуба в стороны ярдов на двадцать с лишним и представляли собой, хоть и с полуоблетевшей листвой, надежное укрытие для неведомых стрелков.
Еще стрела щелкнула гэла по шлему. Сверху снова донеслось обидное хихиканье.
Сакс заметил, откуда вылетела черная посланница смерти, привычно включил накат в правом глазу, и спустя несколько секунд различил в бурой тени осторожное шевеление чего-то ярко-зеленого. Он поднял было лук, но через мгновение раздумал, вернул его на луку седла и вытянул из ножен меч.
Успокаивающе кивнув спутникам, он опустил на лицо тяжелый шлем. Тут же две стрелы одна за другой отскочили от стали совсем рядом со смотровой щелью. Сакс ударил шайра шпорами, тот обиженно визгливо заржал и двумя скачками очутился под ветвью, где засели лучники. Описав сверкающую дугу, клинок Эдварда срубил сук толщиной почти с бедро взрослого человека. С треском он обрушился на землю, и в жухлой листве завозились, тщетно силясь встать на ноги, два человека в зеленых куртках йоменов[36].
Рыцарь навис над ними с поднятым мечом:
— Ни с места! Или я и вас срублю!
Подоспевшие Алан и Хью с двух сторон прижали разбойников конями к стволу дуба. Те пятились, испуганно озираясь, клочья пены с удил летели им в лица. Еще одна стрела с треском сломалась о доспехи сакса.
Он гневно возвысил голос:
— Прекратить! — выше поднял меч. — Еще выстрел, и им конец!
Невдалеке раздался голос, силой не уступающий его:
— Не стреляйте, ребята! Попробуем сговориться с благородными господами добром!
Из-за могучего ствола совсем рядом с крупом лошади Хью появился еще один воин в зеленом одеянии. Высокий, широкоплечий, идеально сложенный, с луком за спиной и легким мечом у пояса, он не походил ни на мужика, пригнутого к земле тяжелой работой, ни на благородного джентльмена, надменно кичащегося знатностью рода. По умному суровому лицу ему можно было дать лет тридцать пять.